Практическое Демоноводство

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » Точка отсчета (фб)


Точка отсчета (фб)

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Время и Место:
12 января 2013, Женева

Участники:
Ноа Мерц, Адольф Миттенхайн

Краткое описание эпизода:
История о том, что будет, если два Потомка найдут друг друга в большом городе.

Предупреждения:
пока нет

0

2

Отгремели рождественские праздники, тихо и незаметно пролетел Новый Год, младшая Мерц, собрав вещи и поцеловав брата на прощание, отбыла в Берн, увозя с собой целую кипу подарков и напутствий. Ноа провожал ее со светлой грустью, что всегда поселялась в сердце при расставании, он бы и рад присоединиться к ней, встретиться с теми, с кем провел свое детство, с кем делил противоречивые дни переходного возраста, но увы, молодого человека ждала работа, которую необходимо было выполнить в срок. А вот после - можно было позволить себе расслабиться.

   Белый пушистый снег незаметно намел целые сугробы на радость детворе и немногочисленным туристам, который месяц уже приходилось кутать голову в шарф или скрываться под капюшоном, да двигаться побыстрее - если, конечно, не было желания ощутить на себе нехитрые щипки холода.
   На улицах зажглись первые фонари, когда Ноа, стряхнув с плеч снег, добрался до бара, примеченного еще на днях - небольшого и довольно уютного, непохожего на те места, где обычно можно было застать близнецов Мерцев. Но без сестры Ноа не был готов окунуться в тягучую и пьянящую темноту клубов, где неоновый свет пронизывал мутный воздух под синтетическую музыку. Там могли существовать двое, а не один. Там важно было ощущать себя частью общего, а не отдельной личностью. Здесь же - все было иначе. Конечно, даже в баре встречались парочки, так мило улыбающиеся, когда Ноа просил их взяться за руки, но гораздо больше было одиночек - самобытных, цельных, несущих в себе целый мир. Ноа успел сделать еще несколько снимков, спросить номера телефонов у тех, кто заинтересовал его больше всех, когда свет в баре сосредоточился у сцены, заставляя посетителей обратить на нее внимание. Выступления начались...
   Мерц заскучал уже после второй песни. С некоторой досадой ему подумалось, что надо было не противиться и принимать приглашение в клуб, там, по крайней мере, можно было развеяться, а тут... Здесь он не к месту. Впрочем, как и кое-кто другой.
   Чувство, которому Ноа так и не смог дать четкого определения, весь вечер говорило ему, что неподалеку находится кто-то еще - такой же странный, как жители Дома, такой же, как он сам. Но подобное ощущение не было редкостью, и молодой человек проигнорировал его, как всегда - ему не о чем было разговаривать с представителями крылатого народца, они интересовали его только как модели, но мало кто соглашался на фотоэксперименты.
   В тишине зазвенела струна, мягким ручейком полился перебор, и чей-то голос начал петь. "Последний кадр," - дал себе напутствие Ноа и подобрался ближе к исполнителю, наводя на него объектив фотоаппарата и выбирая ракурс поудачнее. Сухо щелкнул затвор, но Мерц словно и не слышал его, удивленно опуская фотоаппарат и внимательнее всматриваясь в незнакомца - именно от него так и веяло той самой "инаковостью"; определенно, то был знак свыше - и Ноа, ухмыльнувшись, снова приник к видоискателю с намерением сделать как можно больше кадров с пареньком, больше похожим на взъерошенного воробья. А там, как знать, может, получится и познакомиться с этим пернатым недоразумением...

+1

3

— Это нелогично.
Он пытался отнекиваться, как мог, доказывал, что пение — не его стезя, что «отсвечивать на первых ролях» он не хочет, плохо справится, если все-таки возьмется. Адольф показывал на свое лицо, где под глазами залегли темные круги, кожа отсвечивала нехорошей зеленцой, а губа выглядела припухшей и временами кровоточила. Миттенхайн умудрился прокусить ее во сне, когда увидел — впервые за долгие месяцы относительно спокойной жизни — кошмар, где по его душу приходит отец в должности Координатора и говорит «пора пройти регистрацию, Адольф». Он пытался убедить их, что как Тод все равно не умеет. Тод Ренсон должен был уже взойти на сцену, где его ждала толпа экзальтированных поклонниц, сраженная его умением совмещать в своем образе сексуальность и невинность, но его увезли на машине скорой помощи. Мутная произошла история, Адольф как услышал детали — только ахнул. И ради сохранения собственных нервов коротко пожелал Ренсону выздоровления, выкинув затем детали из своей лохматой головы.
Ему еще раз перечислили аргументы. Он конечно, человек маленький (духовно), но ростом среди всех остальных членов группы вышел. Имеет соответствующий заявленной программе внешний вид и ареол страдальца («в твоих глазах сосредоточена вся боль немецкого народа!»), в конце-концов, единственный из них, кто помнит текст.
— В конце-концов, на ударные мы посадим Элайза, а я подтащу к микрофону синтезатор, — понуро посмотрев на каждого из четырех членов группы, что играла синт-поп с легким налетом британского инди, наконец, сдался Адольф.

Ему было неуютно быть центром внимания. Искусанные губы противно болели от одной мысли, что на него будут смотреть десятки пар глаз, ноги заплетались от переполнявшего душу волнения, пальцы  не слушались. Глубоко вздохнув, Адольф вышел из общей гримерки первым, кое-как набросил на плечи серое пальто и, чтобы не передумать, рванул на сцену. Вид он при этом имел такой, будто за ним гнались головорезы с ножами.
Выступление предыдущих ребят уже кончилось. Судя по редким вспышкам фотоаппаратов, публика откровенно скучала. Адольф занял свое место перед освободившимся микрофоном, жестами (говорить от волнения тоже не получалось) показывая, куда помощникам следует переставить синтезатор. Когда необходимые приготовления были завершены, Миттенхайн махнул рукой Рэйву — тот заиграл вступление на бас-гитаре.
Дрожащими пальцами Адольф вцепился в стойку микрофона. А затем он запел. Прикрыв глаза, чтобы не смотреть в зал, не видеть его реакции, не чувствовать на себе всеобщее недоумение. Миттенхайну и в голову не могло прийти, что мало кому до него есть дело.
Слова исполняемой песни отлично соответствовали образу Хайна — взъерошенный, волнующийся, он словно потерялся среди бесконечного потока человеческих тел. Он поставил себя на задний план, а вперед подтолкнул образ. В перерыве между куплетами, Адольф подумал мельком, что вполне может выпустить когти, если волнение не стихнет. Ему не переставало казаться, будто за ним кто-то пристально наблюдает. Ищет взглядом именно его.
Он снова запел. В одном фрагменте дал петуха, но публика списала это на актерство и простила.
Миттенхайн, осмелев, открыл глаза. И тут же был ослеплен фотовспышкой. Страх новой волной захлестнул его. Чувство, что чьи-то глаза смотрят на него более пристально, чем на всех остальных, усилилось. Взгляд Адольфа искал в толпе одного-единственного человека.

+1

4

Это Существо было даже красиво - по-своему, непривычной для Ноа красотой. Наблюдать за ним было сродни попытке освоить и понять нечто новое, но, в отличие от бездушного знания, живое существо могло и не открыться чужому любопытству. Постепенно перед внутренним взором фотографа стали появляться образы, в которые мог органично вписаться этот певец, все они были непривычного формата, не того, в котором работал Мерц, и это тревожило, заставляло чувствовать себя не в своей тарелке, бросало вызов его мастерству - справится ли?
   Когда их взгляды наконец встретились, Ноа вздрогнул, но не отвел глаз. Ухмыльнулся, поняв, что выступление близится к концу, и поспешил затеряться в сумраке бара. Теперь необходимо было решить, где же он сможет выловить юношу и поговорить с ним. Барная стойка? Выступающие артисты ведь тоже выходят в зал выпить, но что, если в данном случае это не так?.. Главный выход? Самый удобный способ покинуть сие помещение, но воспользуется ли им тот незнакомец-воробей?.. И, кстати, почему это чувство его присутствия стало так стремительно слабеть?
   Выругавшись себе под нос самыми крепкими словечками, что нашлись в трех языках, Ноа кинулся сначала к хозяину заведения, а после непродолжительной перепалки - к черному ходу, обычно не предназначенному для прохода посетителей. Там Мерц, чуть не потеряв сползающий с плеч шарф, успел таки ухватить свою ускользающую жертву за рукав и с тихим смехом захлопнул приоткрытую было дверь.
- Погоди! Ох, стой... Ну ты и шустрый... Слушай, я... Ты же такой же, как мы, да? Ты не человек, я это чувствую. - Краткая погоня только выбросила адреналина в кровь, но не успела измотать Ноа. Он даже не подумал о том, отчего этот паренек казался таким нервным, отчего так дергался от вспышек и внимания, для фотографа сейчас существовал только шанс познакомиться с новым, доселе неизвестным созданием, и упускать такой шанс он не собирался.

+1

5

Адольф спел еще одну песню «на бис» — до того удачно вжился в образ, что его если не путали с Тодом, то по крайней мере, находили замену удачной. Более того — сразу после окончания выступления, бурных оваций, воспоследовало несколько предложений делового характера. В карман серого пальто посыпались визитки, бумажки с написанными на них контактными телефонами, адресами электронной почты, сделанными на старые фотоаппараты снимками его, Хайна. Он еще немного постоял на сцене, задрав голову, и наслаждался разливающимся по венам ощущением того, что его отпускает. Дыхание возвращается в прежний ритм, улыбка перестает быть похожей на один из признаков инсульта. Публика разделилась на два лагеря: на тех, кто все еще пристально следил за странной, но потому притягательной визуально фигурой фронт-мэна и на тех, кто, удовлетворив свое любопытство, устремился к бару, ища других удовольствий. Первых было ощутимо меньше, что не могло не заставить Хайна снова напрячься и оплести себя паутиной подозрений.
Кто-то хлопнул его по плечу. Адольф обернулся — это был Рэйв.
— Что-то ты, смотрю, в Тода заигрался. — Он улыбнулся, подталкивая притихшего Адольфа за кулисы. Не было ни иронии, ни саркастического подтекста, Рэйв просто по-дружески его подначивал. Миттенхайн покорно шел, с трудом двигая ногами. — Ну да ладно, в любом случае тебе придется некоторое время заменять этого замарашку на концертах. Как ты относишься к небольшой пресс-конференции за барной стойкой завтра? Я поговорю с кем надо, они все устроят в лучшем виде.
— Лучше бы ты мне психотерапевта посоветовал, — пробормотал себе под ноги Адольф, осматриваясь по сторонам — не тянутся ли к нему руки? Не хочет ли кто его  внимания, его времени, душевных сил? На первый взгляд все было тихо. Но как быть с ощущением, что преследовало его последние несколько минут?
Он почувствовал в руке холод стекла. Недоуменно мотнул головой и только спустя минуту сообразил, что в руке у него бутылка дорогого виски.
— Рэйв…
— Бери, бери, чувак. Это тебе — как там говорится? — антидепрессант. Успокоительное для твоих, шальных как девятый вал, нервов. Наслаждайся.
Адольф не раздумывал ни секунды. Возможно, он еще об этом пожалеет, но это был едва ли не один из немногих способов как успокоить в нем параноика. Открутив крышечку едва трясущимися пальцами, Хайн судорожно опрокинул в себя содержимое бутылки. Немного, но для последствий вполне достаточно. В голове уже начинало приятно тяготиться ощущение, что он такой же человек, как и Рэйв.
Когда его тронули за руку, а потом и вовсе за нее схватились, Адольф сперва оторопел, затем рванул в противоположную от незнакомца сторону, а после сообразил, что так хорошие мальчики не поступают, и вернулся в исходную позицию.
«Хорошие мальчики так не поступают. Пьяные — да. Но ты ведь не пьян?»
— Э… — растрепанная голова Хайна, казалось, пришла в еще большее замешательство, чем сам Хайн. — Я никогда не был сторонником мистических культов и внеземных цивилизаций… я человек ровно настолько… чтобы хотеть им казаться…
«В общем, я тот еще скот, мой прекрасн––» —  привет, опьянение.
Хайн поискал глазами Рэйва, но тот ретировался в бар. Затем Адольф сфокусировал взгляд на незнакомце. Вежливо ему улыбнулся. А мысленно соображал, как бы ему выкрутиться из этой ситуации.

+1

6

"Внеземные цивилизации?" - Ноа чуть не рассмеялся, услышав подобныне рассуждения. Вот о чем он никогда и не задумывался, так это о том, чтобы организовывать какие-то тайные ордена и выводить свое родословное древо из корней инопланетян. Растерянный Потомок в полумраке казался до неприличия милым, Мерцу стало даже немного стыдно за то, что вот так беспардонно вторгся на его личную территорию. Но об отступлении надо было думать раньше, а теперь, сделав первый шаг, не уходить же с пустыми руками?
- Все мы кажемся людьми, - беспечно заметил фотограф, пожимая плечами и на мгновение выпуская свои загнутые клыки. Из горла непроизвольно вырвалось тихое шипение, но уже с следующую секунду Ноа снова приобрел вполне человеческий облик и, немного помешкав, все же распахнул дверь черного хода.
- Не составишь мне компанию? Сбежать-то всегда успеешь... - Все же демонстрация своей природы вызвала и естественное сомнение: не ошибся ли Мерц? Действительно ли этот музыкант такой же, или же василискового отпрыска вскоре ждет весьма увлекательная лекция в Доме о необходимости конспирации и прочих невеселых вещах? А может, убедить этого растрепанного воробья последовать за ним в вечерний зимний город? А если эта способность не действует на таких же созданий?.. Столько вопросов, а остановиться на чем-либо не получается, волнение от встречи путает мысли, оставляя простор лишь для импровизации.
- Я никогда не видел таких, как я. Мне... интересно, очень. Прошу, пойдем! Здесь слишком много лишних ушей и глаз. Обещаю, ничего я с тобой не сделаю.
   "У меня и сил не хватит," - мысленно добавил он, прилагая к своей просьбе еще одну дружелюбную улыбку и шагая на скрипучий снег. Прежде, чем в темных волосах запутался хотя бы с десяток снежинок, Ноа накинул на голову широкий шарф, служащий в таких случаях в том числе и заменой капюшону. Достав из пачки сигарету, он протянул ее безымянному Потомку.
- Меня зовут Ноа, я фотограф... Правда, в основном я в таких местах, как это, не бываю, и как оказалось - зря... Нет, ты действительно... кхм, не человек? Или я ошибся? И давно ты поешь? У тебя очень красивый голос, не могу не отметить.

Отредактировано Ноа Мерц (09.05.2014 19:35:35)

0

7

Вот незнакомцу смешно, а Хайну плакать хочется.
Водится за ним две неприятных и никому непонятных привычки: пьянствовать с нервов и пускать скупую мужскую, если градус слишком быстро ударил по темечку. Привычки водятся давно, пристали пуще банного листа — такие так просто сам не отцепишь, если только поможет кто. Наспех утерев глаза жестким рукавом пальто, Адольф мысленно усомнился в такой уж острой необходимости помощи.  Кавалерия, как и алкогольная интоксикация стремительно приближались, а судя по тону говорливого Потомка (Потомок это, Потомок; игнорировать очевидное слишком смешно даже для того, чьим прародителем был смекалистый Грифон) у того к Миттенхайну имеются предложения разной степени серьезности. Но первым делом нужно отпраздновать воссоединение с себе подобным. Хайн деловито кивнул и снова приложился к бутылке. Сделал пару глотков, чтобы придать голосу, рукам и ногам больше твердости, а самому себе — уверенности. Он был совсем не против покинуть кишащий людом клуб, где его никакие дела и люди уже не задерживали.
Он позволил отконвоировать себя к выходу, попутно прокручивая перед мысленным взором картину «превращения» фотографа. От одной мысли, что подобное «счастье» в виде клыков могло достаться ему, Хайну, его передергивало. А потом разбирало почти истерическим лающим смехом.
— Клыки и шипение! Нет, ну надо же… Будь я на твоем месте, давно бы кормил червей.
Не в том смысле, что Адольф — душа-парень и из-за любви рисковать собой давно оказался бы в могиле, а в том смысле, что при наличии у себя клыков попросту не смог бы защитить себя и был задавлен, сломлен, закопан более сильными и сообразительными братьями. Объяснять такие вещи стоило в более трезвом виде и немного более серьезным тоном, чтобы не отхватить промеж глаз.
«Никогда не давайте понять собеседнику, что вам от него нужно больше, чем ему от вас», — всплыла в ватной голове полузабытая цитата. Цитация опасна для Адольфа прежде всего тем, что он скоро зарвется и пойдет наглеть. Хватать первых встречных мальчишек когтями, а затем демонстрировать им все, про что в свое время под покровом ночи рассказывал ему Август.
— Я извиняюсь, — заплетающимся голосом прогундосил Миттенхайн тряхнув головой и стараясь взять себя в руки. Выходило, но с переменным успехом. — В последнее время я наблюдаю в среде меня острую нехватку разговоров, которые не оканчивались бы кромешным… — он едва не выругался, но сдержался, — кошмаром или как сегодня. Ненавижу непредвиденные обстоятельства. Но бывают, друг мой, интенции. А интенции, порой, оказываются сильнее людей…
Гуляла в полупьяном мозгу одна интенция, против которой восставало все существо Адольфа, но, поди поспорь с самим собой, когда у этого собрата чертовски красивые губы, линия скул. Хайн кое-как справившись с собственными, поднес к глазам поближе чужую ладонь. Вертел ее так и эдак, словно то была не ладонь вовсе, а невиданное произведение искусства.
— О, — удивленно ухнул куда-то вниз Хайн, спешно беря сигарету и прося дать огоньку. Тревожный звоночек в голове возвестил, что после второй сигареты его начнет выворачивать. Но нельзя манкировать жестом доброй воли! Еще и в первую встречу. — Ноа?
И тут Адольфу показалось, что его ударили чем-то тяжелым и чугунным. По затылку. С размаха. Он свободной рукой потрогал голову. Нет, его никто не бил. Ощущение шло из-под его собственной черепной коробки.
Голос звучал удивленно, но открыто и искренне. Хайн впервые за долгие месяцы почувствовал, что его отпускает. Словно внутри что-то разжалось. Недоверчиво воззрившись, он попытался откреститься от комплиментов, с сожалением отметив, что впервые это не вызывает у него удовольствия.
— Бог с тобой, я нигде петь не учился. Импровизация, как видишь, иногда приносит хорошие плоды… сегодня пел впервые в жизни.
Закурив, он поделился с Ноа:
— Обычно фото со мной выглядят отвратно. Свет не выставлен как надо, да и вообще… не люблю я светиться. — Он с наслаждением затянулся, заинтересованно поглядывая на фотографа. Обычная подозрительность была временно приглушена алкоголем и задобрена сигаретой, но что будет, когда Адольфа отпустит на самом деле?
Вдруг, изрядно притихши, он сообщил извиняющимся голосом:
— Меня зовут Адольф…

+1

8

Новый знакомый был... странным. Складывалось впечатление, что его может напугать собственная тень, однако же клыки Ноа не произвели на него того впечатления, которого так опасался Ноа - юноша не убежал и не разорался, привлекая к ним обоим ненужное внимание, а это уже заставляло задуматься, чего же такого он успел насмотреться в своей жизни...
- Адольф, - Повторил Мерц, бросая еще один взгляд на молодого человека и сопоставляя имя и внешность. Получалось плохо, а потому пришлось переключиться на тему, что так или иначе, но затрагивала как профессиональную, так и личную гордость фотографа.
- Все поправимо, просто нужна практика! - недокуренная сигарета улетела в ближайшую урну, в руки привычно лег фотоаппарат, освещая лицо Ноа загоревшимся дисплеем. Промотав пару кадров, он беспардонно сунул экранчик под нос Адольфу. - Вот, вполне неплохо, как мне кажется...
   Спустя пару минут они вышли к остановке и едва успели заскочить в отъезжающий уже трамвай. Мерц потер покрасневшие от холода руки - перчатки он легкомысленно забыл в том баре, и сомневался, что ему вернут пропажу. Да и не возвращаться же туда теперь, в самом деле. Ноа и сам не понимал, какого черта тянет за собой Адольфа. Удовлетворить свое любопытство и узнать, что за существо пряталось за человеческим обликом? Найти новую непривычную модель? Или же Мерцу было просто одиноко? "Так и есть," - с грустью отметил он про себя, выходя вместе со своим спутником на нужной остановке. Ноа уже привык к тому, что его всегда и везде окружают люди, что он не остается один - всегда рядом были друзья или сестра, а сейчас, в последние дни, не было никого.
   Заедающий замок наконец-то соизволил открыться, и юноша распахнул дверь своей квартиры перед Адольфом. Практически с самого порога открывалась рабочая комната - просторная, заставленная шкафами с реквизитом, штативами и отражателями. Плотный занавес, спускающийся из-под высокого потолка, отделял студийную часть помещения от жилой, где главной достопримечательностью являлась большая двуспальная кровать. Сбросив куртку и шарф, поставив кипятиться чайник, Ноа постарался как можно незаметнее затолкать в укромное место легкомысленно висящий на ростовом зеркале черный кружевной бюстгальтер - еще одно напоминание о суматошных сборах его незаменимой близняшки. Убедившись, что гость хоть немного отогрелся и не спешит покинуть Мерцево гнездо, Ноа разлил по кружкам травяной чай и все с тем же интересом уставился на Потомка.
- Мне всегда говорили, что таких, как мы, совсем немного осталось, поэтому я так... среагировал в баре. Никак не ожидал, что встречу себеподобного, слишком уж это необычно. Я, в общем-то, думал, что и моя сестра будет такой же, но увы, похоже, зубы отрастить получилось только у меня.
   Хилый смешок быстро сошел на нет, пару секунд Ноа просто смотрел, как плавают на дне чашки чаинки, а после поспешно подсел ближе к юноше.
- Адольф, а кто ты? У тебя есть крылья? Или ты плюешься огнем? Или можешь видеть сквозь стены? Или... Кажется, я несу какой-то бред. Так что, покажешь свою теневую сторону?

+1

9

Окрыленный сорока градусами и ощущением внутренней свободы, Хайн, казалось, сейчас начнет вести себя как ребенок. Будет чередовать шаг с бегом, ровную ходьбу с прыжками на месте, улыбаться не нервически, а (впервые за долгое время) искренне и душевно. Чем-то Ноа к себе определенно располагал. У него была харизма — темная и оттого притягательная, привлекательная внешность и —
Не думать, не думать о линии скул! 
— Адольф, — рассеянно протянул Миттенхайн вслед за Ноа. Судя по лицу фотографа, это имя мало что ему говорило. Хайн подсобрался и на одном дыхании выдал фамилию.— Адольф Миттенхайн.
Он интересом воззрился на миниатюрный экран, испытывая странное ощущение. Смесь из недоумения, удивления и смущения. На будущем снимке был совсем еще юный, растрепанный молодой человек. Одну ладонь он держал на сердце, второй убирал челку с лица, слегка запрокинув голову. Никаких следов волнения или страха. Небрежно наброшенное на плечи пальто. Чувственная линия губ. 
«Это правда я?» — назойливо вертелся в голове один и тот же вопрос. Заходя на новый круг, его формулировка немного менялась, но суть оставалась той же: Миттенхайн ни разу в жизни не видел себя со стороны. В выгодном свете. — «Это я, в самом деле? Я смотрю совсем на другого человека…»
— Ты волшебник, я не смог бы так, — пробормотал Хайн, с трудом оторвавшись от экрана. Свою сигарету он тоже докурил, но прежде чем выбросить, Адольф повертел ее в руках и затянулся в последний раз. Вкус никотина на языке ему нравился. — Но снимал я в основном сам себя, а в таких ситуациях сам знаешь… субъективный взгляд вкупе с неумелыми руками…
Не обращая на других людей внимания, Адольф взял ладони Ноа в свои и дышал на них, пока они не приехали. Потомок Грифона отлично помнил времена, когда мерзли его собственные руки.
Всю дорогу до жилища он смотрел на Ноа, глаз от него оторвать не мог. Выходя из трамвая и идя следом за фотографом, Адольф все четче понимал, чем было вызвано подобное внимание с его стороны. Да, Ноа тоже был Потомком, да, Хайн больше не одинок, но…
Но другим Потомком мог оказаться кто угодно другой! Менее приятный в общении, не такой обходительный. Он мог бы не с любопытством вглядываться в Хайна, стремясь установить более дружественный контакт, а пристально изучать его, словно подопытное животное.
Зайдя в квартиру и раздевшись, Адольф с любопытством осмотрелся. Он попал в творческую мастерскую и одновременно жилище. Человек, живший здесь, совмещал приятное с полезным и Хайну это нравилось. Он с тоской подумал, что его собственный дом выглядит далеко не так ухоженно и Ноа вряд ли понравилось бы пить чай среди запчастей от инструментов, барабанных палочек и невымытой посуды.
Он проследовал к кровати и сел на нее, с наслаждением вытянув ноги. Чай приятно грел руки.
— Всякое в жизни бывает, — Хайн нервно дернул плечом. Задумчиво посмотрев в чашку, он прикинул свои шансы дожить до утра без похмелья. В голове немного гудело и требовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями. — Мне тоже что-то такое говорили… но я не придавал этому значения. Я чувствовал себя одиноким, но никогда этим одиночеством не тяготился. Поганое это чувство, когда спустя много лет осознаешь себя когда…
Чашка в руках едва не полетела на пол. Пальцы предательски затряслись, когда Адольф вспомнил, при каких обстоятельствах обнаружил в себе Потомка.
Он глубоко вдохнул и шумно выдохнул. Воспоминание перестало быть приятным, а он еще даже до отца не дошел.
— Может, я сейчас скажу очевидную вещь, — заговорил Адольф, справившись с чувствами и улыбнувшись Ноа. — Но природу Потомков наследует только один из двух, трех… да хоть десяти детей одного Потомка. У меня брат есть… был, — Хайн слегка изменился в лице, но не заметил этого. Было похоже, будто он чем-то порезался, но пока не обнаружил предмета, причинившего боль. — И он оказался человеком, хотя был на шесть лет меня старше…
Когда Ноа подсел ближе, Хайн внутренне напрягся. Он ревностно оберегал свое личностное пространство, но фотограф, похоже, хотел только говорить и ничего больше.
Адольф задумчиво закусил губу, запрокинув голову и смотря  в потолок.
— Хороший вопрос… а кто я? Я Потомок, сын своего отца. Крыльев у меня нет, но есть когти. Острые как бритва, отличное средство самообороны… что?
Хайн повернулся к Ноа. Голова упала на бок, зрачки расширились, руки снова затряслись. Крепче вцепившись в чашку, Адольф оказался совсем  близко. Срывающимся на шепот голосом он спросил:
— Ты в самом деле хочешь увидеть другую сторону меня?..

+1

10

Ноа успел уже пожалеть о своем неуемном любопытстве и глупых вопросах. Чего он вообще давит на парня - вон, тот чуть не дрожит от воспоминаний. И снова молодой человек не удержался от мысленных вопросов и сравнений; да, старший из близнецов Мерцев тоже испугался, когда, будучи подростком, решил, что сейчас, изменившись, у него мозги окажутся набекрень и он убьет свою сестру, но уже скоро все стало почти как прежде, девушке даже нравилось иногда поддразнивать брата и заставлять его принимать свой "второй" облик. То было щедро сдобренное волнением, но теплое воспоминание, тогда Ноа поддержали все и ему не было страшно. А поддерживал ли кто-нибудь Миттенхайна?..
   Последующие слова юноши заставили Мерца приуныть; он всегда думал, что слухи об одной черной овце в стаде - всего лишь выдумки, что просто у Потомков редко рождалось более одного ребенка, вот и все, а потому все ждал и ждал чуда, которое Адольф, не зная о том, так небрежно отнял.
   Снова и снова обращаясь мысленно к замечанию о единственном Потомке в поколении, он совсем пропустил момент, когда его собеседник оказался слишком близко. Слабый запах алкоголя и сигарет, совершенно безумные голубые глаза - стоило вновь пожалеть о своем излишне скором решении притащить незнакомца в дом. Ноа словно оцепенел, сердце, казалось, в ужасе прилипло куда-то к позвоночнику, инстинктивно василиск в нем снова вырвался наружу: зрачки сузились в две щелки, по пересохшему горлу заструилась кровь - то загнутые зубы задели губу и язык. Что толку от этого бесполезного наследия, если оно никак не могло помочь в случае нападения? Ноа каждой клеточкой ощущал чужое дыхание, чувствовал, как щекочут кожу кончики волос Адольфа. Воздух словно накалился, а время - замерло, позволяя Мерцу принять правильное решение. Сглотнув скопившуюся кровь и загнав клыки обратно в нормальное их состояние, молодой человек кивнул и прошептал:
- Да. Я в самом деле хочу видеть это.
   Пасть дракона грозилась перекусить Мерцеву шею, которую тот так неосмотрительно подставил. Но какая опасность могла соперничать с жаждой нового, жаждой чуда?

+1

11

Ох, как не хотелось сейчас находиться именно здесь. Адольф замешкался, взглядом поискал где бы зацепиться, но не нашел опоры и бросил попытки сбежать от реальности. Он не находил слов. Все еще не мог привыкнуть к тому, что его просто узнали, легко привели на свою территорию, по доброте душевной поят чаем и хотят узнать поближе. Хайн сначала подозревал, что любопытство Ноа носит самый, что ни на есть обыденный характер — ну признал своего, ну решил просто в гости позвать, потыкать по больным местам, узнать, что Адольф за чудо-юдо зверь такой. Но хреном бы он был моченым, если бы ему это не нравилось. То есть, в большинстве случаев Миттенхайн просто отбрыкивался от попыток окружающих заглянуть к себе во внутренности, а уж копаться в себе Хайн и вовсе никому не позволял. Но Ноа был другим. Он чем-то выгодно отличался от большинства…
…Если бы не просил показать то, чего большинство людей боятся и видят в страшных снах.
Миттенхайн едва не взвыл. В тщетных попытках успокоиться, он опрокинул в себя остатки чая, обжег им горло и вдобавок закашлялся. От боли и попавшей в легкие воды его согнуло пополам. Адольф несколько раз ударил себя по груди, вдохнул-выдохнул (способ дедовский, но отлично работает) и только потом выпрямился.
— Отец меня прибьет, — слова давались нелегко, выкатывались валунами, но  честность превыше всего. Миттенхайн-старший его все равно не достанет, а Ноа хочет удовлетворить свое любопытство сейчас. Только знает ли он цену, которую затребует подобное превращение? — Он… — Адольф снова запнулся. — Никогда и ни в чем меня не поддерживал. Из-за него я такой… нервный. Мягко говоря.
Он всмотрелся в лицо Ноа, ища в том поддержку. Твердое плечо, на которое Хайн сможет опереться, если потребуется. На самом деле, Ноа вряд ли понимал, что внутренне он гораздо, гораздо сильнее Адольфа. Природа, которая всегда разумнее, чем люди, Потомки и ангелы с демонами, распорядилась наградить сильного духом слабым оружием, а слабому духом дать хоть какую-то защиту. Потому что справедливо только так и никак иначе.
Проверку страхом фотограф с честью выдержал. Хайн пересел на другой конец кровати, подальше от Ноа. Выражение лица Потомка Грифона стало грустным. Страх открыться перед кем-то понемногу сходил на нет, но настороженность, частая причина паранойи и бессонницы, все еще присутствовала на периферии сознания, не давая совершать опрометчивых шагов. Отставив пустую чашку на пол, Адольф облизнул пересохшие губы и ссутулился. Ему все еще не верилось.
— Ты знаешь… — начал он издалека, смотря куда-то за левое плечо фотографа. — Осознание своей роли пришло ко мне внезапно. Я жил в атмосфере постоянного страха быть раскрытым, узнанным, пойманным. Но потом… — Хайн снова вспомнил сцену из прошлого. Рослый мужчина, которого он столкнул с лестницы и убил раньше, чем голова вора коснулась пола. Адольф сжал кулаки. Его еще потряхивало. — Потом я убил человека.
Он боялся убить еще кого-нибудь. Хайн знал, что покажет свою истинную природу только в одном случае. Он встал с кровати и принялся ходить по комнате, ища в этом способ успокоить нервы. Драгоценная бутылка в виски  осталась в кармане пальто.
— Я живу за него! — Хайн сжал зубы, взмахнул руками. Остановившись напротив Ноа, он несколько секунд хранил молчание, но эмоции всегда были сильнее его. — Я не могу, не имею права никого любить! Меня — понимаешь, меня! — самого никто и никогда не полюбит, не примет по-настоящему…
Хайн пострадал от своих способностей, от своей природы. Он заставил отказаться от себя собственного брата. Позволил чувствам говорить вместо него, когда нужно было сдержаться.
Он, понуро опустив голову, сжал дрожащими пальцами ткань одежды на груди. Послышался едва различимый треск, но Адольф смотрел только на Ноа. Взгляд его был почти умоляющим, жалким. Издав утробный вскрик Миттенхайн принялся царапать пальцами грудь. На голос теле проступила первая кровь.

Отредактировано Адольф Миттенхайн (11.05.2014 04:16:20)

+1

12

"Зачем ты это рассказываешь?" - в отчаянии мысленно вопрошал Ноа Адольфа, не перебивая его историю и стараясь вообще сидеть как можно неподвижнее и тише. Что он мог тут сказать? Он никогда не бежал от себя, его никто не попрекал тем, что он - другой, отличный от всей остальной его семьи, его любили и поддерживали, он очень редко чувствовал страх и беспомощность. Они с Миттенхайном были из совершенно разных миров, их встреча, возможно, никогда бы и не состоялась, если бы не воля Судьбы, что с такой легкостью тасует карты жизни. Наружу, правда, рвался всего один-единственный вопрос - почему он не пошел в Дом? Ведь там, насколько помнил сам Ноа, должны были помогать таким, как они... Или Потомка просто не нашли? Впрочем, вопросы отпали сами собой, стоило лишь услышать очередную подробность, от которой в груди снова зашевелился страх и сомнение.
- Убил человека... - одними губами вторил Ноа юноше, невольно ежась и напрягаясь. А что, если Адольф потеряет над собой контроль и набросится на Мерца? Возможно ли вообще такое развитие событий? И стоило ли заранее сомневаться в Миттенхайне, так и не узнав его поближе?
- Что ты... Стой! - Последующего развития событий Ноа совсем не ожидал. Да, в его студии были пролиты литры бутафорской крови, но реальной - всего ничего. И уж менее всего фотограф желал видеть кого-то, кто калечит сам себя. Он действовал по наитию, не задумываясь ни на мгновение, здравому смыслу оставалось только бессильно биться в припадке. Подскочив, как ужаленный, Ноа уже в следующую секунду оказался возле Адольфа, перехватывая его руки, отводя их от груди и прижимая бестолкового Потомка к себе. Запястье и тыльная сторона ладони нещадно саднили, - то ли Миттенхайн успел тяпнуть фотографа, то ли тот сам оказался не столь проворен, - на водолазке расплывались пятна чужой крови, а стук сердца музыканта эхом отдавался внутри Ноа.
- Ох, прости, прости меня, Адольф. Я  не думал что... Ну что ж ты так... - Ему и самому было страшно до чертиков, но этот же страх заставлял Мерца прижимать к себе нервничающего гостя еще крепче, гладить того по растрепанной копне волос и молиться всем известным богам о том, чтобы Потомку не пришло в голову вырываться. Василиск был чуточку крупнее своего когтистого собрата и пока что вовсю пользовался этим превосходством. В голову же лезли самые глупые банальности - во что переодеть Адольфа, в каком ящике валяются бинты и перекись... В последний раз вдохнув запах Миттенхайна, Ноа медленно ослабил хватку и озабоченно заглянул в лицо юноше. - Эй...

+1

13

«Хотел увидеть другую сторону меня? На, смотри! Наслаждайся!»
Внутренний голос, конечно, бывает, полезен при пересечении местности с препятствиями, но сейчас он приводил Адольфа в ужас. Такого иррационального, животного страха он не испытывал уже очень давно. Чем больше заботы Ноа проявлял к Хайну, тем скорее крепло в том чувство вины за собственную бесполезность и никчемность, за неумение вовремя сдержать себя. Пышным цветом цвел в душе стыд. Ощущать его было невыносимо, но вздумай Хайн дать слабину... Сдай он последний оплот и без того хрупкого душевного равновесия, мятущиеся эмоции вырвутся и один только Предок знает, к чему это может привести.
Сжаться, пригнуться, стать как можно ниже ростом, дал себе команду Адольф. Врасти ступнями в пол, стать невидимым, провалиться сквозь доски в полу, — вот чего он хотел сейчас больше всего на свете.
Он не успел сильно себя покалечить. Ноа оказался парнем с удивительно быстрой реакцией и поразительно крепкими нервами. Вовремя сумев прекратить творящийся на его глазах акт самобичевания, он тем самым почти перекрыл канал, по которому истерика могла пойти дальше. Окажись на его месте Хайн, он не смог бы проявить те чувства, что проявил фотограф. Он не смог бы шепотом снова и снова просить прощения, не сумел бы думать двадцать мыслей одновременно, пока ладони дарили страдальцу успокоение.
Внутренний голос от всей души посоветовал Ноа впредь вести себя осторожнее. Голос же Хайна ему не повиновался, выдавая вместо связных слов булькающий поток хрипа напополам с утробным воем. Сжавшись, сгорбившись, Адольф крепко вцепился в Ноа, обняв его за плечи, уткнулся носом в плечо собрата. Он очень сильно, до битья головой о стену хотел попросить помочь, попросить не оставлять его одного. Но как только Хайн, успевший ослабеть от нескольких минут истерики, поднимал голову и открывал рот, пространство комнаты вновь наполняли глухие вскрики, от которых хотелось удавиться.
— Ноа… — он мог отчетливо выговорить всего одно слово. Повторял его как заклинание. — Ноа!
Ноа не подумал о последствиях. Хайн всегда думал о них загодя и оттого осторожничал, остерегался всего, что не мог контролировать — события, людей. Может, в этом и крылась принципиальная между ними разница?
— Я виноват,  Ноа, — Адольф чередовал слова с покусыванием собратского плеча. — Я знал, что не умею справляться с этим… зачем мне это, Ноа? Зачем мне это?..
Больше чем быть зарегистрированным Миттенхайн боялся разве что косых взглядов в свою сторону. Он боялся даже подумать о том, что будет, если впредь Ноа будет его избегать. Адольф знал и прекрасно понимал таких людей. Никому не хочется страдать по вине чужого человека. Но от понимания не делалось легче. Понимание ранило Адольфа не хуже, чем его же когти.
— Мне страшно. — Прошептал Адольф, смотря в глаза другому Потомку. Всхлипы и вой сошли на нет, забота Ноа сделала свое дело. Хайн осмотрел свои руки, успевшие стать нормальными и поспешно убрал их за спину.

Отредактировано Адольф Миттенхайн (11.05.2014 17:50:08)

+1

14

Страх потихоньку сходил на нет, сменяясь жалостью к такому уязвимому сейчас Адольфу и чувством стыда за свою собственную просьбу - но кто же знал, что превращение бывает и таким: травмирующим, тяжелым и требующим свою особую плату? Мерц уже не просил прощения, только продолжал гладить жестковатую шевелюру юноши, да не давал тому убежать и забиться в угол, а в том, что новый знакомый на такое способен - Ноа даже не сомневался.
   И тем не менее, в произошедшем было еще кое-что. То, что влекло к себе Мерца, возбуждало и вдохновляло одновременно. "Это было восхитительно," - только и смог выдохнуть он, успев вовремя прикусить язык и не выболтать гостю свою маленькую слабость. Преображенный Адольф был прекрасен в своей опасности, а если бы он еще не пугался сам себя, то, возможно, Ноа сумел бы уговорить его на какое-нибудь безумство, запечатлеть этого дикого зверя в одном мгновении, чтобы потом, глядя на снимки, возвращаться к воспоминаниям снова и снова.
- Здесь тебе нечего бояться, Адольф. Ни о чем не волнуйся... - Похлопав Миттенхайна по плечу и убедившись, что тот пришел в себя, молодой человек загремел коробками в ванной, ища припрятанную аптечку и что-нибудь, во что Потомкам можно было переодеться.
   Наспех перебинтовав свою руку, Ноа занялся ранами Адольфа, наотрез отказав тому в самостоятельном устранении сей проблемы. Промакивая глубокие царапины, Мерц едва сдерживался, чтобы не попробовать чужую кровь на вкус - он уже наблюдал подобное, когда знакомый демон забавлялся со своей подружкой, а после - залечивал порезы буквально силой мысли. Сейчас бы подобная способность очень пригодилась Ноа - он бы извинился тем самым перед когтистым приятелем за неуемное любопытство, а заодно подлатал и себя, чтобы не ходить потом несколько дней с перевязанным запястьем и избежать лишних вопросов.
- Ты просто невероятен! - Все же не удержал своего восхищения Мерц, натягивая на Потомка чистую футболку, обхватывая его голову ладонями и целуя в переносицу. Как бы ему хотелось, чтобы Адольф почувствовал то же самое, что и Ноа, чтобы можно было ему показать, как он выглядел в глазах другого Потомка... Но ведь именно это молодой человек и мог сделать, достаточно было дотянуться до фотоаппарата, что сиротливо ютился возле ноутбука, привязанный к нему проводом-поводком. "Не сейчас", - с сожалением был вынужден признать Ноа, не самая лучшая идея тормошить человека после такой сильной встряски.
- Ты и вправду особенный. И... не откажешься как-нибудь побыть моей моделью? Нет, не сейчас, конечно же, сейчас и у меня сил хватит лишь на то, чтобы замотать тебя в одеяло и отправить спать.
   Мерц не собирался выставлять гостя за порог, тем более ночью, когда здесь, в этом районе, даже такси не поймаешь. Вот только была в доме Ноа ма-а-ленькая проблемка, на которую близнецы обычно не обращали внимания - кровать-то у них была одна, не смутит ли Адольфа вынужденное соседство? Ночевать в кресле у фотографа тоже не было никакого желания, он прекрасно помнил, как потом болят мышцы и хрустят позвонки.

+1

15

«Ложись спать и ничего не бойся».
Откуда Ноа было знать, что произношением этой фразы он способен враз утихомирить дикую природу в существе,  что минуту назад сокрушало тишину квартиры-студии криками?
Адольф исподтишка наблюдал за выражением лица Ноа. Когда тот перебинтовывал Потомка Грифона, на лице была написана радость, едва ли не восхищение. То, что он увидел, определенно было способно впечатлить, но Хайн решительно не понимал причин для восхищения. Миттенхайн истязал себя на протяжении нескольких минут, устроил показательно-образцовую истерику — а в ответ получил что-то вроде «впечатляет… повторим при случае?»
Всегда стеснявшийся общественного внимания к себе, молодой музыкант не предполагал даже, что встретит существо, способное заменить одним собой десяток человек. Занимать личное пространство Хайна без вреда для него. Адольф смотрел на Ноа, и ему не верилось, что все это взаправду. Не верилось ему, что о нем может просто так кто-то заботиться. 
Миттенхайн прикусил губу. Когда фотограф сантиметр за сантиметром обрабатывал чувствительную кожу, устраняя последствия недальновидного поступка Хайна, тот думал, что сейчас закричит снова. Боль была невыносимо-неприятной: везде щиплет, покалывает, саднит. Но Адольф терпел, как мог и за все время не издал ни единого громкого звука, только шипел как рассерженный кот.
Он молча выслушал слова Ноа и не нашел в себе сил ответить. Только кивнул устало, и чуть нервно дернулись плечи, как бы говоря «теперь ты все знаешь». Насмешка над собой скользнула по губам — и тут же скрылась, унося с собой последние остатки сил. Но молчать было выше его сил, когда фотограф восхитился Миттенхайном в открытую. Адольф подскочил как ужаленный, замахал нормальными с виду руками:
— Нет, нет, нет же, я не невероятен! — А на щеках против его воли разливался румянец. Хайн не умел делать правильно две вещи: пить и принимать комплименты. Пожалуй, список только что пополнился третьим пунктом: Адольф не умеет краснеть. — Не будь я таким, какой есть, стал бы ты… — он не договорил, махнул рукой. Похмельная голова решительно отказывалась думать. Где-то в правом виске противно кольнуло. Первый признак стремительно наступающего похмелья.
Хайн забегал по комнате, пытаясь привести мысли в чувства и хоть как-то проветрить голову. Но количество выпитого алкоголя и расшатанная нервная система не лучшим образом сказываются на моторных навыках, и Адольф-таки запнулся об угол кровати. Коротко, но с чувством выругавшись, он рухнул на пол. В такой пикантной позиции он и услышал предложение Ноа.
И тут же взвился ужом. Растрепанные волосы лучше мимических мышц на лице передавали чувства, которые испытывал Хайн.
— Ты серьезно? Не врешь? — Но Ноа не лгал, а Адольф (который раз уже) ощутил пробуждающийся в нем вкус к жизни. Он определенно хотел оставить память о себе, а лучшего портретиста было не сыскать во всей Женеве. — Сейчас мы оба не можем, но кто знает, что будет завтра… а в каком образе я тебе больше нравлюсь? — Заинтересованно скосил глаза Адольф, садясь на кровать и потирая ушибленный лоб. — Надеюсь, что не в образе Адольфа Миттенхайна.
Убедившись, что никуда его выгонять не собираются, Хайн рухнул на кровать, раскинул руки и широко улыбнулся.  И только потом, как выражался Тод, «понял, в чем прикол» — кровать была просторная, двуспальная. В голове лихорадочными тараканами забегали мысли: Ноа живет один, значит, еще кроватей в квартире нет; на полу он принципиально спать не будет, да и раньше за ним такого (наверное) не водилось; кресло удобно как мебель, но проигрывает кровати в комфорте.
Ноа и он будут спать вместе.
А что, это всего лишь кровать. А Адольф всего лишь имеет привычку обхватывать во сне одеяло. Или что под руку-ногу попадется. Вспомнив об этой своей привычке, Хайн покраснел пуще прежнего, и дело было вовсе не в том, что он стеснялся или боялся спать в одной постели с парнем. Краем глаза Хайн следил за Ноа. В нем яркой искрой тлело любопытство.

+1

16

Глядя на то, с какой стремительностью сменяется настроение Адольфа, Ноа еле сдерживал здоровый смех. Потомок сейчас напоминал не взрослого человека, а ребенка, наконец-то дорвавшегося до игровой комнаты и очумевшего от привалившего счастья. И разрушать подобную идиллию в планы Мерца не входило.
   Растолкав все медикаменты по своим местам и убрав спасительную коробку на место, Ноа беззастенчиво забрался на кровать, усаживаясь рядом с Адольфом, проводя пальцами по его лбу и задумчиво изучая взглядом и прикосновением черты лица своего нового друга. Непривычная внешность, неопытная модель - вызов был принят, но работа впереди уже заранее грозила проблемами и сложностями.
- Не смущайся, а то я начинаю думать о странных вещах. - Ноа не смог удержаться от легкой насмешки в голосе. Что бы о нем не говорили в тех кругах, где он вращался большую часть времени, на первом свидании он ни с кем под руку не уединялся. А это ведь даже не свидание, да и они с Адольфом знакомы от силы несколько часов... "Что за глупости ты пустил себе в голову?" - мысленно же уколол сам себя Мерц, расправляя кровать и забираясь под одеяло. В темноте еще можно было слышать, как шуршит неподалеку Миттенхайн, устраиваясь на новом месте, да дребезжит стеклами поднявшийся снаружи ветер.
- Приятных снов...

   Ноа, забравшись с ногами в кресло, смотрел на еще спящее в его кровати тело. Кофе в большой кружке почти успело остыть, но фотографа это не тревожило. В молодом человеке боролись два совершенно противоположных чувства: желание сдать Миттенхайна на руки стражам правопорядка как опасного преступника и неуемное стремление оставить его, со всеми тайнами и особенностями, себе. Действительно ли он убил человека или сказал то для красного словца и желания набить себе цену? Таким Ноа было не пронять, но эти его когти... Они же действительно были очень крепкими и острыми, и царапины на плечах и на запястье фотографа говорили о том красноречивее любых слов. "Прекрасно, просто прекрасно! Ты беззаботно продрых рядом с натуральным психом, поздравляю, Ноа!"
   Самоедство, однако, так и не смогло заглушить восхищения - от своей слабости ко всяческим чудесам василиск никуда не мог деться, и порой махал рукой на доводы разума. Как, например, сейчас. Утро вообще выдалось несколько необычным, начать хотя бы с того, что Мерц проснулся не завернутый в одеяло, а в чужих объятиях. Но как бы Ноа не стремился продлить наслаждение от теплого дыхания Адольфа на своей шее, пришлось выпутаться из хитросплетения их рук и ног, тысячу раз проклиная и свою привычку нащупывать и прижиматься в полусне к источникам тепла, коим нынче оказалось тело Потомка. Потом пришло время головной боли - видимо, вчера в баре он все же умудрился заказать что-то покрепче сока... А теперь он сидит тут, как растрепанная сова, и такими же большими глазами глядит на беззаботно спящего Миттенхайна, невольно сравнивая образы своего знакомого при дневном и искусственном освещении, и разрываясь на части от собственных страхов и симпатий. И тем не менее, заметив легкое шевеление на кровати и приоткрывшиеся голубые глаза, Ноа улыбнулся.
- Вот, выпей. Лучшее пожелание доброго утра после тяжелой ночи. - Он позаботился и об этом. Похмелье - не то состояние, в  котором хочется пробыть добрую половину дня, особенно с учетом того, что первую половину ты продрых без задних ног.

+1

17

О странных вещах он начнет думать! Адольф с самого своего появления в доме Ноа думает «о странных вещах», а теперь эти вещи со скоростью света несутся из пункта «фантазии и мечты, о которых ты даже подумать в свое время не мог» до пункта «реальность». А потому сентенция о странном вызвала сразу и смущенное выражение лица, и покрасневшие щеки, и тихое фырканье.
— Давненько мне не попадалось ничего страннее меня самого, — Хайн сообразил, что рухнул в постель одетым и поспешил избавиться от рубашки, пропахшей сценическим дымом, запахом крепких сигарет и дорогого алкоголя. Адольф просто бросил её на пол рядом с кроватью, со смешком сказав, что не будет против, если по ней пару раз пройдут ногами. Мол, эту вещь уже никак не испортить.
Касания Ноа смущали Хайна, заставляли буквально цепенеть. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть случайным движением приятные ощущения, идущие от пальцев фотографа. Открытый лоб первым ощутил все прелести тактильного контакта.
Адольф вдруг ощутил себя совсем как дома. Когда ему было лет двенадцать и кошмары стали особенно часто вторгаться в сон, старший брат всегда приходил к Хайну, ничуть не стесняясь, ложился к нему в постель и точно так же гладил лоб. И от того, что Ноа неосознанно для себя заменил собой то, чего Адольфу так недоставало, делалось спокойно. Не хотелось ни о чем думать, ничего просчитывать. Хотелось только еще и еще тепла тела, любопытных взглядов, новых вопросов. Как знать, может Хайн с помощью Ноа научится принимать людей такими, какие они есть и принимать самого себя таким, каким родился. Это будет трудный путь, он займет не один месяц. Но если Ноа будет рядом, Миттенхайн хотел попробовать поверить в людей. И в самого себя.
— Спокойной ночи, Ноа, — заплетающимся языком пробормотал Хайн, закрывая тяжелеющие веки. Гуляющий по организму градус ускорил приход сна.

Под утро Адольф протрезвел, но чувствовал ужасную боль в левом виске. Шипя и рассерженно ругаясь на свою беспечность, Потомок выбрался из постели и с любопытством  огляделся по сторонам. На память он не жаловался, но многого не помнил. Например, совершенно не мог вспомнить, о чем же они с Ноа говорили пока шли к нему домой… в квартиру.
Приняв спасительное средство от похмелья, Адольф не удержался и повис у фотографа на шее. Он долго и сбивчиво благодарил его: за ночлег, за дружбу, за лекарство. Хайн безумно волновался, слова то находились сами, то сбегали, и их приходилось мучительно долго искать. Он дрожал всем телом, еще не отошедший от вчерашних переживаний, но уже порядком ободренный надеждами.
В конце-концов, найти Ноа ему безумно повезло.

+1


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » Точка отсчета (фб)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC