Практическое Демоноводство

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 28.03.13 Замечательный сосед


28.03.13 Замечательный сосед

Сообщений 21 страница 40 из 64

21

Сейчас Августу ничего не стоило просто встать, спокойно дойти до кресла-качалки, которое покинул Рейвен и бросить свои кости на мягкую обивку, затем качнуться пару раз туда-обратно, вытянуть ноги, беззаботно махнуть рукой и сказать: "Да мне-то что. Травма пустяковая, бывало и хуже".
Это была бы чистая правда.
За десять лет работы на Дом Август привык к более серьезным травмам, чем сломанный нос.
— Аптечка в кабинете, — слабым голосом произнес Август, пытаясь подняться, но с удивлением обнаружил, что у него не получается. Он предпринял две или три попытки встать на ноги — безрезультатно, гравитация была сильнее физических возможностей его тела. Стоя на четвереньках, Миттенхайн пытался сохранить хрупкое равновесие, но затем он, качнувшись, правым боком рухнул на заляпанный кровью пол, размазав ладонями свидетельства того, что собственные ошибки всегда так или иначе прилетают в рыло. Сознания при этом не потерял, но уже успел пожалеть, что решил манипулировать поведением Рейвена через свое тело.
Он совсем позабыл, что даже у металла бывает усталость. Если его тело не сможет справиться с критической массой ошибок, Август попросту рухнет в постель о самой незначительной болячки, даже если до этого работал помногу часов подряд и не ржавел. Это как заболев СПИДом простудиться и умереть, только не так критично и в конце-концов с этим можно как-то жить и даже выезжать на службу, протестуя против своего законного права на семидневный отгул по болезни. И сейчас Миттенхайн чувствовал, вот уже почти, что его сейчас накроют все его болячки разом. Все то, что он старательно игнорировал — переутомление от частого недосыпания, подорванный запущенным гриппом иммунитет, внутричерепное давление, потеря доброго литра крови.
Он не сразу, но почувствовал, как ведет голову, как мысли тонут в вязкой тине слабости и стремительно приближающейся апатии. Август с трудом оторвался от пола, и, только чудом нигде больше не подскользнувшись и не упав, рухнул в кресло-качалку, прижав к носу кухонное полотенце, заботливо поданное Рейвеном.
— Не надо льда, скоро все пройдет само. Мне потребуется минут десять, может быть, пятнадцать, но через полчаса я точно буду в строю и совершенно здоров. Верьте мне.
"Верьте мне". Август не произнес бы этих слов, если бы не ослабел окончательно. Он даже улыбнулся сквозь дурноту, сухой вялой улыбкой. Свободной от полотенца ладонью Миттенхайн проверил температуру своего тела. Рука тут же повисла плетью, сил не было даже встать и дойти до кабинета. Лоб был горячим. Нос почти не ощущался, казалось, будто его вообще нет, полотенце же было насквозь мокрым от крови.
Температура, слабость в теле, странные ощущения в носу, точнее из отсутствие. Все-таки заражение?
— Про вас могло бы быть написано многое, Рейвен, но я настоял, чтобы вас оставили в покое, — значительно менее твердым голосом сказал Август, тряхнув головой, пытаясь обрести ясность ума, но тут же падая обратно в кресло. Он наблюдал за действиями Чельберга настороженно, словно человек, который ждет от окружающих только подвоха. Миттенхайн не привык, что кто-то заботится о нем. Способ заботы мог быть любым: материальные подарки, деньги, похвала по службе или приглашение туда, куда обычным людям ни за что не попасть, но итог был один — Август либо от всего этого отказывался, либо принимал, скрипя зубами и откладывая подарки и заботу в долгий ящик.
Для новой реплики приходилось набирать в грудь побольше воздуха, а это уже совсем никуда не годилось. Август не мог позволить себе выйти из строя даже на несколько часов. У него слишком много дел — отчеты для Дома, сведение отчетов и свидетельств очевидцев по поводу дела двадцать седьмого марта, передача договора в нотариальную контору и жилищный комитет... десятки бумаг требовали его внимания сегодня ночью, но из-за разбитого носа все пойдет прахом.
— Три года назад вы не были фигурой, за которой требовалось установить наблюдение или заводить досье. Теперь у меня есть ваша фотография, но она займет место фоторобота лишь в том случае, если дело демонов, с которыми вы встречались и тесно контактировали, снова всплывет на поверхность. Если окажется, что эта серия самоубийств — их рук дело, то мне придется привлечь вас в качестве свидетеля...
Закончив предложение, Август взял передышку. Вопреки ожиданиям, ему не становилось лучше. Его стакан с виски по-прежнему стоял на полу и эстетически он смотрелся почти красиво рядом с опрокинутым стаканом и разноцветной лужей. На идеально чистом кафеле были видны следы его пятерни.
— А если это дело рук этого человека с козлиным лицом или того юноши с испуганным взглядом и, вероятнее всего, поддельным именем? Сейчас я... — Миттенхайн выдохнул, резко встал с кресла, дотянулся рукой до своего стакана и, взяв его в руки, вернулся в исходное положение. Влив в себя немного коньяка, он вылил на полотенце остатки и с большим трудом принял подоспевшую первую помощь от рейвена. — Сейчас я просто хочу обеспечить вам безопасность. Но если вы боитесь меня или передумали иметь со мной дело...
Снова встав, Миттенхайн прошелся до окна и с намеренно громким шелчком, так, чтобы Рейвен слышал, открыл щеколду на окне. Он медленно и глубоко дышал, ему почти не было больно, он почти не чувствовал неприятных ощущений, идущих от тела, держась на ногах только силой своей воли. Чельберг мог оценить ее и подумать, сможет ли он совладать с тем, кто готов идти вперед даже если его череп пробьет пуля.
Август вернулся в кресло, стащил с себя рубашку и приложил ее к носу. Шрамы на его теле с кровью смотрелись страшновато.
— ... если передумали — окно открыто. На двери ночная охранка — замкнутая цепь, при разрушении целостности которой каждое из двух ее звеньев бьет током.

+1

22

Хотя, кажется, Миттензайн все же соображал. Это не мешало Рейвену производить активную деятельность.
Когда удалось вручить полотенце, он, отмахнувшись от аптечки, полез в морозилку, достал формы со льдом — совершенно обычные прямоугольники, сам Рейвен дома замораживал лед в формы в виде голых девиц в соблазнительных позах. Главное было не забыть их забрать, когда он вернется домой за остатками вещей.
Другого полотенца на кухне не оказалось. Рейвен повертелся, примеряясь, во что бы завернуть лед, мысленно послал все к черту, бросил его на стол, а сам пошел в кабинет за аптечкой — может, там бы удалось что-то найти. На выходе он глянул на Миттенхайна: тот лежал в луже крови и алкоголя, но шевелился и силился подняться. Рейвену вдруг подумалось, что, может, от удара головой случилось сотрясение мозга, но он абсолютно не знал симптомов. А когда чего-то не знаешь, что нужно делать? Правильно.
Рейвен достал телефон, забил в поисковике "сотрясение мозга". Интернет заработал нормально только на подходе к кабинету, Рейвен уткнулся в список симптомов и чуть не наступил на чернильницу. Он поднял голову, оглядел помещение, присвистнул. Краем уха Рейвен слышал, как тут что-то грохало, но не думал, что Миттенхайн устроит настоящий погром.
Стоило воспользоваться ситуацией и влезть в какие-нибудь документы. Рейвен воровато огляделся, но потом одернул себя: если он остается жить здесь, ему ничего не стоит как-нибудь пробраться в кабинет и прочесть все, что ему захочется, а если нет, то его вся эта ерунда попросту не касалась. К тому же, он и так узнал сегодня слишком много. Хватит.
Рейвен вздохнул, мысленно обвиняя весь мир за ту ситуацию, в которую умудрился попасть.
Он порылся в столе и шкафчиках, чудом нашел аптечку и понес ее на кухню, по пути все же читая признаки сотрясения.
Миттенхайн успел перебраться в кресло, на котором до этого восседал Рейвен, и выглядел он так жутко, будто это ранение было смертельным.
Только теперь Рейвен вспомнил, что напрочь забыл взять в кабинете какую-нибудь тряпку, чертыхнулся, стянул с себя рубашку, оставшись в одной футболку. По крайней мере, теперь можно было куда-то завернуть лед.
"Из-за этого говнюка даже одежды лишаюсь", — обиженно подумал он, думая одновременно и про козломордого, и про ненормального соседа.
Рейвен выбил несколько кусков льда, положил их в рубашку, аккуратно свернул и положил на столе, пытаясь вспомнить, стоит ли прикладывать лед при сломанном носе или нет. Пришлось опять лезть в телефон. А Миттенхайн, хоть казался полумертвым, умудрялся еще и разговаривать. Рейвен покосился на него и хмыкнул.
— Значит, еще и фотографии мои коллекционируете. Вы засняли меня на какую-нибудь камеру наблюдения в доме, да? Наверняка я могу предложить вам более удачные фотки, вам стоит только попросить, мне не жалко, — все-таки знать, что какой-то левый человек в любой момент может достать картонку и полюбоваться на твою морду, было жутко.
На всех трех сайтах, которые он глянул, советовали срочно обращаться к врачу, но что-то Рейвену подсказывало, что человек, который, скрючившись в луже своей крови, орет "сам-сам-сам", от посещения травмпункта откажется. Значит, придется все своими силами. Что там, обезболивающее? Надо поискать.
Рейвен поражался, как у него еще глаза во все стороны не разбежались: он поглядывал в телефон, изучал содержимое аптечки, умудрялся отслеживать безопасность собственных передвижений и не упустил ни одной смены положения тела Миттенхайна. Да еще и слушать продолжал. Раньше ему за собой такой многозадачности замечать не доводилось.
— Да не дергайтесь... — рыкнул Рейвен, когда увидел, что Миттенхайн полез вниз за стаканом. — Вам лучше сейчас посидеть, если что-то надо — говорите, я принесу. Не хватало мне еще с вами возиться, если вы сознание потеряете.
"Придурок неугомонный".
Рейвен выдавил из упаковки две таблетки обезболивающего, сунул Миттенхайну. Вообще, он не знал, можно ли запивать лекарства коньяком, но хуже-то уже точно не будет. Черт с ним, пусть так жрет. Либо от таблеток, либо от алкоголя точно должно полегчать.
А Миттенхайну все не сиделось: он встал, пока Рейвен отвернулся и опять копался в аптечке, открыл окно, дал несколько полезных советов и наконец-то снова сел.
— Спасибо за предупреждение, через дверь не полезу, — сухо поблагодарил Рейвен, следя за тем, как полотенце откладывается в сторону и в ход идет рубашка Миттенхайна. Он глянул на свою собственную: та так и лежала на столе, уже мокрая и выглядящая несколько жалко. Рейвен подхватил ее, подошел к Миттенхайну, наклонился над ним и протянул лед. Он готов был и сам подержать компресс, но наверняка его помощь не примут. — Вот. Скажите еще, вас не тошнит? Голова не кружится?
Дела Рейвен попытался игнорировать, но понял, что от своих попыток отгородиться злится еще сильнее. Он глянул на лужу на полу, поморщился, отошел к стене и прислонился к ней плечом. Рейвен разглядывал Миттенхайна, отмечал его вид поверженного бойца и разглядывал шрамы. Тогда, в кабинете, он не очень обратил на них внимания, так, скользнул взглядом, теперь мог смотреть столько, сколько душе было угодно. Странным было то, что Миттенхайн, еле сидящий в кресле и весь измазанный, больше походил на настоящего человека, чем до этого. Может, дело в том, что рожу свою безэмоциональную спрятал? Хотя все равно умудрялся вести себя пугающе.
— Я не знаю никакую группировку, которая называла бы себя "Демонами", — честно признался Рейвен. Сначала он хотел спросить, откуда такие шрамы, но быстро расставил приоритеты: своя шкура дороже, чем проблемы чужой. — И это не единственный вопрос, который у меня имеется. Например, как вы так все обставили, что я переехал жить к вам? Если слежка за мной была завершена, то как так вышло, что я сейчас здесь? И, если я останусь здесь, вы не попытаетесь сдать меня тем органам, которые щедро снабдили вас моим фотороботом?
Еще он хотел спросить, зачем правильному Миттенхайну помогать преступнику, но сам быстро понял, что это, возможно, даже не помощь: за ним наверняка хотели проследить, узнать его ближе.
— И, раз вы хотите, чтобы я жил с вами, я вынужден настоять на том, чтобы вы рассказали мне все, что вам обо мне известно. После мы можем перейти к рассказу о вас — ночь будет долгой, я бы не советовал вам ложиться спать, у вас может быть сотрясение мозга.
Немного подумав, Рейвен подхватил стакан, который лежал в луже, ополоснул, достал виски — у него была хорошая память, он видел, куда бутылку поставил Миттенхайн, поэтому нашел ее без проблем, — и плеснул чуть больше половины. Самое время было попытаться расслабиться.

Отредактировано Рейвен Чельберг (17.06.2014 01:13:38)

+1

23

Поднесенное Рейвеном обезболивающее было очень кстати: сквозь пелену первого шока нет-нет, да и прорывалась боль. Миттенхайн отхаркнул сгусток крови в рубашку, на ощупь нашел таблетки и закинул их в рот, но глотать не спешил. Горечь лекарств он почувствовал сразу, неприятно поморщился от вкуса, и заодно отметил про себя, что Чельберг неплохо осведомлен о методах оказания первой помощи. Значит, либо догадки о его преступном прошлом не на пустом месте возникли, либо Чельберг просто слишком часто в своей жизни попадал в передряги сам или спасал кого-то из друзей или знакомых.
Нос забился сгустками крови, которые Август отхаркивал в собственную рубашку, окончательно потерявшую товарный вид и которую уже вряд ли получилось бы надеть без воспоминаний о сегодняшнем дне. Миттенхайн, положа руку на сердце, многое отдал бы за воспоминания, которые понемногу начали пробуждаться в памяти при виде Рейвена и его заботы, щедро приправленной подростковым духом бунтарства.
Чельберг был растрепанным и злым, а еще он требовал объяснений.
Миттенхайн был готов заплатить за Чельберга информацией, а еще положить крупную сумму на его личный счет в банке, если такой у молодого человека имелся. Особенно пикантной деталью было то, что за Чельберга Август Чельбергу же и платил.
Август, глубоко вдохнув, принял в руки компресс, размотал рубашку и, вытащив пару кубиков льда, положил их в рот и проглотил вместе с таблетками, а холодный компресс положил на переносицу. Пострадавшее место тут же отозвалось резкой болью, на которую Август почти никак не отреагировал, даже звука никакого не издал, не зашипел и не поморщился. Словно ему каждый день ломают носы и подают компрессы.
Откинувшись на спинку кресла, Миттенхайн прикрыл глаза и жестом попросил отойти от него на некоторое расстояние.
— "Демоны" — это не название группировки, — сказал он, картавя сильнее обычного. При упоминании одного этого слова заныли шрамы на руке. — Это видовая принадлежность. Видите ли, в мире существует нечто, к чему человечество до некоторых пор готово не было, и вряд ли сумеет подготовиться психологически к тому, что написанное в священных текстах разных народов вдруг станет явью. — Август предупреждающе выставил свободную от компресса руку, как бы говоря этим жестом, что не претендует на лавры церковного деятеля или религиозного просветителя. — Если человек сталкивается со сверхъестественным существом один раз и при этом ничего не происходит — ему повезло, он живет дальше, как жил. Но если человек время от времени крутится в компании существ, которые несколько лет назад терроризировали мирное население и склоняли отдельных его членов к приему наркотиков и терроризму, — в дело вступаю я.
Он на несколько секунд замолчал, потеряв сознание, но рука с компрессом не упала плетью, а продолжала рефлекторно защищать пострадавшее место. Если бы сейчас кто-нибудь прикоснулся бы к переносице Августа, то его рука нанесла удар бы так же сильно, как если бы он был здоров и в сознании, правда удар был бы нанесен всего один.
Очнувшись, Август предпринял еще одну попытку встать на ноги, но те его уже не держали и Миттенхайн пал. Болевые ощущения переместились от переносицы в левый висок, в теле ощущалась ломота, вполне терпимая, но из-за потери некоторого количества крови нарушилась координация в пространстве. Тело дернулось, из груди почти вырвался рвотный спазм. Тело было отчуждено от сознания так давно и так прочно, что  Август не смог бы ответить, что происходит с его телом даже если бы очень захотел. Рейвену предстояло самому определить масштаб катастрофы, накрывшей островок спокойствия и стабильности по имени "Август Миттенхайн".
— Случай и прочие "так получилось", — ответил Миттенхайн на множество посыпавшихся на его голову вопросов. — Вспомните академический дискурс на тему бритв Оккама и Хэнлона, если не читали — потом я вам об этом расскажу более подробно. Если вы желаете поговорить о вас, вашей коллекции фотографий и о вашей дальнейшей судьбе, то проследуйте в архив. В ящике с номером семнадцать — он находится справа от двери — лежит папка с красным маркером. Возьмите ее. Если в вас все еще сильно желание узнать обо мне больше, чем написано в сети — пройдите в мой кабинет и возьмите в нижнем ящике письменного стола третью сверху папку. Попрошу не удовлетворять свое любопытство прямо там, а сохранить все документы в целостности. Да, чуть не забыл, вам понадобятся ключи от архива. Они лежат в моем пиджаке, я оставил его на кресле в кабинете. Возвращайтесь с бумагами и я клянусь, что отвечу на все ваши вопросы. По мере своих сил, разумеется.
Миттенхайн не врал — он в самом деле собирался дать Рейвену ответы. Но только на те вопросы, которые ему зададут. Сам Миттенхайн ничего рассказывать не будет.
До поры, до времени.
"Только молодежь может знать, что происходит с молодежью, Август". Миттенхайн сухо усмехнулся, приоткрыв глаза. Он вытянул ноги, зафиксировал кресло так, чтобы оно не качалось — его, кажется, и правда немного мутило.

+1

24

Адольф Миттенхайн был жутким.
Адольфа Миттенхайна ничего не брало.
Рейвен, положа руку на сердце, мог честно признаться, что это мужик вызывает у него и восхищение, и ужас одновременно, причем тот ужас,  когда боишься чего-то неосознанно — темноты, например, потому что природой человека заложено осознание наличие хищников в каждом темном уголке мира. Вот и Миттенхайн был тем самым темным закоулком пещеры, в которой притаился может быть саблезубый тигр. Вроде, тронет, только если проголодается, да и не факт, что он там действительно есть, но лучше уж перебдеть.
— Чушь, — ответил Рейвен.
Он любил мифологию, прекрасно ее знал, еще с детства зачитывался энциклопедиями, поэтому абсолютно точно мог сказать, что никаких сверхъестественных существ нет. Сумасшедший с когтями? Наверняка какой-нибудь ролевик, сделавший себе когти, чтобы покрасоваться перед друзьями, а в опасный момент применивший их в жизни. Эдакий гадский Росомаха. Козломордый в дверях? Тоже ролевик или даже косплеер, может, просто дебил. Может, из компании того Росомахи, только, например Зверь или еще кто — Рейвен слабо разбирался в марвеловских мутантах, но стереотип о человеке с когтями приобрести успел.
— Так, стоп, — Рейвену вдруг стало весело, он фыркнул в стакан. Его глаза загорелись. — Это вы, получается, типа Кэт?
У него было очень много свободного времени в силу того, что работал Рейвен вечерами и ночами. Встать раньше полудня получалось редко, когда это случалось, он ходил на учебу, но остальное время висел в интернете или играл. Самой крайней игрой, которую он приобрел, была DMC, славная штука, которой Рейвен буквально упивался.
И тут появляется этот Миттензайн и говорит, что демоны существуют. А что, если ему полагается куча крутого оружия, то очень даже неплохо!
— "Данте, тебя затягивает в Лимбо!" — пропищал Рейвен, пытаясь копировать женский голос, и заржал.
Надо было срочно обзаводиться крутым плащом и делать модную прическу, а то чего это он ходит лохматым?
Его Кэт тем временем замолчала и заметно побледнела. Рейвен поморщился, веселье опять ушло. Ладно, в нем отсутствовало желание помогать тому, кто ему угрожал, но Миттенхайн сейчас был явно большей жертвой. Ему будто бы прилетело как раз за то, как он попытался обращаться с Рейвеном, и теперь последний наблюдал за великим возмездием, но удовлетворения от этого не испытывал.
Он задумался. Предложение получить ответы на все вопросы ему нравилось, только было немного неуместным. Как было оставить Миттенхайна одного и искать папки, если тот то и дело плюется кровью?
— В данный момент это не очень хорошее предложение, — Рейвен поджал губы. — Я боюсь оставить вас одного, поэтому предпочту скорее отказаться от удовольствия получить интересующую меня информацию, чем выпустить вас из поля зрения в ближайший час.
Отставив руку с виски, Рейвен наблюдал, как в стакане играют блики. Справа отражался неловко сидевший Миттенхайн. Что ему мешало рассказать на словах все, что от него требовалось — непонятно. Может, ему было сложно говорить? Наверняка сложно.
Ладно уж, Рейвен попал в эту мышеловку, ему еще долго здесь сидеть, он непременно узнает все о Миттенхайне. А тот наверняка не знает о нем, Рейвене, всего того, что можно узнать после совместного жилья. Вряд ли он вообще подозревал, что злобный и загнанный в угол человек будет отказываться пойти спокойно почитать и упорно оставаться со своим обидчиком. Черта с два ему поможет хоть одна бумажка.
— Ладно, я знаю, — вдруг придумал Рейвен. — Я пойду за этими вашими дурацкими бумажками, а вы будете со мной говорить, чтобы я знал, что вам не стало плохо, — и уже выходя из кухни, постоянно оборачиваясь и не выпуская из рук стакана, он спросил: — О вас пишут в сети? Вы что, какая-то большая шишка?
Рейвен старался двигаться быстро, но бесшумно, чтобы уловить любой шорох с кухни. Теперь он осознавал все катастрофические минусы большого дома: слышно было плохо, а Миттенхайн говорил негромко и очень слабо. Без всяких зазрений совести Рейвен сначала порылся в карманах пиджака, нашел ключ, затем, чувствуя обиду, быстренько пролистал папки, лежавшие на досье Миттенхайна, ни во что не вчитываясь и мельком видя какие-то фотографии и вырезки. Когда он уход в архив с папкой подмышкой, стакан виски остался забыт на столе.
В запертой комнате действительно оказалось пыльно. Рейвен фыркнул, поморщился, чертыхнулся и проорал, высунувшись из-за двери:
— Кстати, зачем вам такой большой дом, если вы живете один?
Ответа он почти не слышал: главное, чтобы Миттенхайн болтал и не смел отключаться.
Ящиков в архиве было полно, зачем они обычному человеку? Рейвен видел такое только в библиотеках или в фильмах, причем обычно в детективах или ужасах. Слишком часто в его реальную жизнь стали врываться элементы массовой культуры.
Он открыл семнадцатый ящик, нашел маркированную папку, открыл ее, чтобы проверить. На Рейвена смотрел он сам: у Миттенхайна оказалась та самая фотография, которую он на первом курсе притаскивал в университет. Тогда он был чуть более щекастым, неказистым и менее лохматым, чем сейчас, спустя почти два года, — одним словом, это действительно было не самое лучшее фото.
— Блин, серьезно, вам стоит обновить коллекцию! — недовольно заявил Рейвен, возвращаясь на кухню и помахивая папкой с красным. Архив он не закрыл, ключи отправились на стол: плевать ему хотелось на установленные в доме правила, его заставили подписать договор едва ли не силой.
Рейвен внимательно посмотрел на Миттенхайна, а потом, придя к выводу, что тот еще точно живой, открыл первую папку. Тут же поморщившись, он отложил в сторону свою фотографию. Листов было мало, на первом значились баллы за его успеваемость. Рейвен не видел в глаза и половину из них, поэтому тормознул и стал разглядывать цифры. Оказывается, он даже неплохо учился! Ну надо же.

+1

25

Обезболивающее, которое Миттенхайну в свое время прописал знакомый врач, было хорошо всем: недорогое, сильнодействующее и не имеющее побочных эффектов, оно могло заглушить любую боль, от сбитой коленки до простреленной печени. Но при всех своих достоинствах оно, как оказалось спустя два года после того, как Август начал его принимать (почти три года назад он прилично попортил стены в кабинете, выбил окна в кухне, а потом загремел в больницу на полгода), имело одно прелюбопытнейшее свойство: контактируя с алкоголем, оно действовало на организм как стимулятор и энергетик в одном флаконе. То есть, Миттенхайн проведет эту ночь в разборе бумаг и под аккомпанемент своего неуместного хихикания. Он будет смеяться над чем угодно: над кривым узором чернил на ковролине, над забавно блестящими осколками стекла, над Рейвеном, оставшимся в одной футболке. Энергия, фигурально выражаясь, будет бить ключом, заснуть точно не получиться, равно как и говорить серьезные разговоры.
То есть, максимум через час-полтора его вскроет.
Вот Рейвен-то обрадуется, услыхав в ночи сухое "хи-хи".
— Идите, — в голосе снова ощущалась стальная хватка и повелительные интонации человека, привыкшего управлять людьми. — Я нахожусь в сознании и здравом уме. Тем более, вы сами не так давно жаждали получить ответы на свои вопросы и вы требовали этого так настойчиво, что я теперь не могу отказать вам. Идите же, путь до кабинета и архива не займет много времени. Ну же!
И Рейвен удалился, оставив после себя назойливый рой мелких вопросов, на которые ответа у Августа точно не было, потому что он не знал, о какой Кэт говорит Чельберг. Миттенхайн знал только одного персонажа с подобным именем — радистку Кэт из старого фильма о разведчике. Чем он похож на женщину? К чему его сосед упомянул автора и локацию из "Божественной комедии"?
Миттенхайн вытащил из рубашки Рейвена еще кубик льда, сунул его под язык.
— Я говорил, что не люблю повторять дважды? — недовольным тоном осведомился Август, перекатывая лед языком, но затем все же сжалился и выдал краткую характеристику, будто назначал встречу деловому партнеру. — Интернет-издательство "Ройх": гражданская журналистика, академические публикации, переводы, печать книг по требованию, художественная литература в том числе. Существуем с две тысячи пятого года. Я — главный редактор.
Ага, а еще скучный секретарь в федеральном совете Швейцарии, который на досуге подрабатывает тем, что ищет недавно инициированных Существ и приводит их в Дом.
Одним словом, интересная у него общественная жизнь, а о личной Рейвену лучше него расскажут бумажки из его досье, которое лежит в ящике стола в кабинете.
Миттенхайн прикинул в уме, сколько у него есть времени. Он выдал достаточно полные инструкции, тем более, что Чельберг наверняка не откажет себе в удовольствии покопаться — мельком, одним глазом заглянуть — в его личных бумагах, а это дополнительное время. Август сполз с кресла, держа на переносице компресс. Свободной рукой он взял свою рубашку и принялся стирать следы крови и коньяка с пола. Получилось скорее минимизировать ущерб, чем нивелировать его, но и так пока сгодится. Утром или днем он приберется получше.
— Так получилось, — Миттенхайна повело в сторону и он снова пал на бок, чудом не ударившись головой. Рейвен должен найти его в том же положении, в каком оставлял, поэтому Август все же нашел в себе силы снова сесть в кресло. Глаз он не сомкнул — стоило чуть смежить веки и все кружилось в темноте, казалось, будто он попал в невесомость и его сейчас вырвет. — Меня не особенно спрашивали о размерах, когда дарили этот дом. Лично я предпочел бы более скромный метраж. Но, как видите, и большой дом имеет свои преимущества.
Например, в нем можно селить бывших преступников, а еще раньше — неблагонадежных социальных элементов, которые никак не возьмут в толк, что слово "семья" — не просто предвыборный аргумент в избирательной кампании сенаторов Женевы, а что-то имеющее большую ценность и вес.
Слова Рейвена о коллекции его фотографий вызвали только сухой смешок. Август жестом пригласил все же сесть поближе. От его взгляда не скрылось мелкое бунтарство, которое все чаще позволял себе человек, который с виду действительно был честным гражданином своей страны, но брошенные не на место ключи были сейчас не в приоритете. Гораздо важнее было покончить, наконец, с затянувшимся периодом знакомства. Раскрыть все карты перед Чельбергом Август не мог, не хотел, да и не должен был, но в том, что он собирался показать, было много личного. Каждый листок содержал ценнейшую информацию, которую Миттенхайн в свое время собирал по крупицам и потеря которых могла обернуться для него не только репутационной, но и денежной потерей.
В красной папке содержалось не только досье на Рейвена, не только его баллы за успеваемость и фотография с первого курса. Под первым слоем информации скрывался второй. Тот самый, которому Август в свое время не дал хода. Он чуть приподнялся со своего места и взяв двумя пальцами листок с оценками, аккуратно вытащил и положил себе на колени. 
Взгляду Рейвена предстало упорядоченное узорочье из личных дел: два листка с подписями "Богарди" и их же фотографиями вкупе с биографической информацией, такие же листки с незнакомыми Рейвену именами, две кассеты с записями трехлетней давности и, наконец, фотография. Довольно потрепанная, но хорошего качества. В кадре были пятеро, они улыбались и махали тому, кто снимал. Всех запечатленных на фото Август уже показал в другом листке, где в числе прочих был и фоторобот Чельберга.
— Не спрашивайте, почему я не поместил вместо убогого фоторобота фрагмент этой фотографии, это слишком просто объясняется. Не спрашивайте, откуда я знаю, что вы вращались в их среде, это тоже слишком очевидно. Часть показаний на вас дал вот этот субъект, — Миттенхайн ткнул пальцем в лицо Мориара Богарди — самоуверенное и наглое — и издал сухой смешок. — Он же опознал в вас начинающего дилера, с которым собирался договариваться о разделении сфер влияния, но вы что-то не поделили и он отступил, уверенный, что в будущем еще сможет с вами поквитаться.
Вторая папка, родом из кабинета, содержала в себе досье на самого Августа. Газетные вырезки десятилетней давности, его собственные фотографии с первого курса: бледная кожа, круги под глазами, болезненный вид. Под фотографией и вырезками лежала личностная характеристика, составленная психологом из Дома, причем составленная весьма толково.
Август подождал пока Рейвен досмотрит обе папки, но пальцы уже стучали по подлокотникам кресла-качалки. Август смотрел на время и понимал, что у него остался час.
Всего лишь час, а потом его вскроет. И никакой сломанный нос не сможет помешать ему привязать Чельберга к стулу в архиве и устроить тому полночный допрос, а утром корить себя за несдержанность и отвратительное поведение.
— Ну, как вам информация? Успели составить обо мне какое-либо впечатление? Изменилось ли оно после прочтения вами бумаг из организации, которая повесит нас обоих, если узнает, что я показал вам оригиналы, которых у них нет?

+1

26

Рейвен уселся на пол — чуть дальше, чем до этого сидел сам Миттенхайн, вытирать штанами кровь не хотелось. Конечно, он заметил, что лужа была практически убрана, остались только разводы, но ему и так уже пришлось лишиться рубашки.
Сначала он смотрел папку о себе: собственная фигура всегда казалась Рейвену самой важной. Информации о нем было мало, причем, кажется, самую важную и последнюю он уже глянул сам, когда только открыл папку. Миттенхайн наверняка поспешно запросил что-нибудь о нем в университете, чтобы составить представление о своем новом соседе, ему выдали список оценок, фотографию — и все.
На кассеты он не обратил внимания. Конечно же, в ход сразу пошло групповое фото. Ему даже толком не удавалось вспомнить, когда его сделали, но Рейвен видел по своим глазам, что был тогда трезв.
— А у него не было другого выбора, — Рейвен усмехнулся, — кроме отступления.
Он вел мирный образ жизни, старался его вести, никуда не лезть, заниматься своим делом, не дергаться. Тогда эти братья мелькнули совершенно мимолетно, как многие знакомые: вроде, были они, а потом — раз! — исчезли из поля зрения, причем грусти это не вызывало. Рейвен помнил, что они тогда действительно не могли поделить территорию, но он, более изворотливый и вовремя дернувший за нужные ниточки, скинул Богарди с нескольких позиций и хапнул приличный для новичка кусок. Но кто ж знал, что этот говнюк начнет что-то там на него наговаривать, после чего им заинтересуются... кто? Издательство? Смешно.
— То есть, получается, что вы знали, что я... м... разбираюсь в наркотических веществах, но все равно привели меня в свой дом? — с улыбкой спросил Рейвен — такой улыбкой, будто бы он того и гляди собирался сказать: "Как мило". Миттенхайн постоянно говорил о его дилерской деятельности в прошедшем времени, значит, думал, что сейчас он простой и честный студент. Глупо, конечно, но не стоит его расстраивать. — Забавно.
Рейвен повертел в руках кассеты, отложил их, решив, что ничего интересного для себя на них не найдет. Ему-то казалось, что здесь хранится вся его биография до пятого колена и список болезней, которые были у него в детстве, но он не увидел ничего странного и шокирующего. Пожалуй, Рейвен даже разочаровался.
Папка на Миттенхайна была гораздо объемней. Рейвен читал статьи, смотрел фотографии и поражался тому, что ни разу не сталкивался с его лицом в СМИ за последнее время, а потом понял, что попросту отгородился от большей части новостей. Хотя, в общем-то, он не интересовался ничем таким и раньше — ничего удивительного, что он понятия не имел, что существует такой Адольф Миттенхайн, о котором периодически пишут в газетах.
Вырезки Рейвен просматривал по диагонали: сделал то, появился там, ерунда. Внимательней он вглядывался в фотографию, пару раз даже поглядывал на живого и взрослого Миттенхайна, сравнивал. Явно похожи, но сложно сказать, какой из двух выглядит хуже.
Еще больше времени заняло чтение психологической характеристики. Рейвен не считал ее лишней, но все равно был больше доволен тем, что уже успел определить для себя сам, а он считал, что неплохо разбирается в людях.
Если верить заключению неизвестного психолога, Адольф Миттенхайн (14.04.84, муж) был подвержен приступам ярости, предпочитал порядок во всем, не терпел близкие контакты с людьми и, в общем-то, был вполне неплохим парнем. И этот неплохой парень вот уже долгое время зажимал свою несчастную морду рубашкой, грыз лед и запивал коньяком, изредка выдавая какие-нибудь жуткие фразы. Да в сравнении с ним Рейвен был просто ангелом, даром что про него не смогли бы составить такой крутой и во все стороны хороший психологический портрет.
Он фыркнул, приподнялся, положил папки на стол, вернулся на пол и только сейчас понял, что оставил стакан на столе в кабинете.
"Вот тебе и порядок, Авги. Наслаждайся".
— Нет, практически не изменилось, — честно признался Рейвен. — Предпочитаю составлять мнение о человеке после общения с ним и оценкой того, как он контактирует с окружающей средой. А то, что в этих ваших бумажках... Нет, я, конечно, уже понял, по всем этим вашим архивам, характеристике и прочей байде, что вы доверяете бумагам больше, чем людям, но я-то нет.
Рейвен быстро привыкал абсолютно ко всему. Сейчас он с легкостью мог позволить себе поднять с пола стакан, который опрокинул и из-за которого Миттенхайн стал крайне близок с полом, сполоснуть его и налить в него виски, что и сделал. После этого Рейвен вернулся на пол, сел по-турецки и приподнял подбородок.
— Сексуальное насилие. Теперь я понял, что было с вами не так в кабинете. Извините. — Рейвен склонил голову, будто собирался изобразить поклон, но рожа у него была такая, будто он разворачивал Рождественские подарки. Значит, мужик полезет к нему, если совсем припрет, а Рейвен не считал себя настолько привлекательной личностью, над которой бы трепетали жертвы насилия. Интересно, а что с ним вообще сделали? Наверное, о таком не стоит говорить: будет обидно, если Миттенхайн разнесет и кухню.
Рейвен все не мог прощупать границы, за которые стоит лезть, а за которые — нет. Вроде, досье предполагало, что ему можно многое, значит, он мог пользоваться этими возможностями? Но что, если этот "подозрительный тип, внимательный, бла-бла" откажется говорить, разозлится или что-то еще?
Ладно, на самом деле, Рейвену было плевать.
Он отполз ближе к спине, прислонился к ней спиной, все-таки проехавшись по части засохшей к этому моменту лужи, согнул ноги в коленях, обхватил их.
— Давайте поговорим о вас? — предложил Рейвен, все еще улыбаясь. — Вы тоже можете спрашивать у меня все, что вам вздумается, вдруг вам будет мало фотографий и сводки из университета... Так вот, там написано "Потомок" — с большой буквы, это должно что-то значить. Это как-то связано с демонами?

+1

27

— Знал, — сдержанно кивнул Миттенхайн на ответ, которому полагалось быть вопросом. Он ненавидел, когда с ним так разговаривали. Таким тоном особенно мерзкий экзаменатор на первом курсе поинтересовался у Августа, какого черта он не посмотрел ответ на свой вопрос в той методичке по теории и практике перевода с мертвых языков, которую сам же и составлял. "То есть, вы знали ответ на свой вопрос, но в силу внутренней честности не подсмотрели ответ в написанной вами же работе? Знаете, это очень... мило". — Но знать дорогу и идти по ней собственными ногами — отнюдь не одно и то же. Я хотел познакомиться с вами лично, но не сложилось. Вы ускользнули, затем всплыло дело о взрыве на железнодорожном вокзале, и ваш след затерялся. Я не мог послать служебные запросы во все университеты Швейцарии — я лицо медийное и в некотором роде ограничен в ресурсах. Был. До сегодняшнего дня.
В отличие от противного преподавателя у Рейвена не спросишь "за что же четверка".
Погано рушить обстановку собственного кабинета, впадая в приступы неконтролируемого гнева, но еще более погано ощущать себя зеленым первокурсником, который знает ответ на элементарный вопрос, но почему-то во время ответа не использует накопленный за долгие месяцы лекций интеллектуальный багаж. Август глубоко выдохнул, досчитал до десяти и отложил компресс на колени. Чересчур долго держать лед на пострадавшем месте нельзя, тем более на открытом переломе. От окна повеяло ночной прохладой, но сегодня она не стала приятной. От нее знобило. Миттенхайн покрылся смешной гусиной кожей и мелко задрожал, что никак не отразилось на его голосе.
— Говорю же, в то время вы были не такой значимой персоной. Три года назад меня волновали совсем другие вещи и касались они тех субъектов, которые присутствуют на одном с вами снимке. Не держите меня за идиота, я редко делаю глупости сгоряча. — Август усмехнулся, дернулись уголки его губ, а кровь лениво стекала с носа на подбородок, оттуда на шею и только на уровне груди попадая в ловушку из рубашки Чельберга. Насквозь пропитанная кровью, она выглядела одновременно смешно и жутко. Придется купить новую на замену, только не забыть бы об этом через час. То есть, через пятьдесят пять минут.
Он был несогласен с ним по поводу пути старшего Богарди, но вслух высказывать свои соображения по этому поводу не стал. Выбор есть всегда, равно как и пути, по которым можно пойти в случае провала. Ведь что по сути произошло? В середине ноября погибает Мортен Богарди — мозг организации, которую Дом не мог поймать десять лет. Мориар был исполнителем и ключевым свидетелем по делу о многочисленных терактах, правонарушениях и прочих неприятных мелочах, но он не мог вести за собой людей. Хорошие руки без головы превращаются в кривые культяпки инвалида. Организация разваливается, но на ее место никто не приходит. Движение сопротивления Дому гаснет и окончательно захлебывается уже через месяц.
Рейвен три года назад был наркоторговцем, этому есть множество доказательств, но только косвенных. Ни одного передоза от проданных им партий наркотиков, ни одного зафиксированного вменяемым человеком случая продажи белого порошка. Только слова демона, которому было очень выгодно закопать вместе с собой всех, с кем он когда-либо имел дело. А тот козломордый? Видимо, он искал с Чельбергом встречи ради сведения личных счетов. Вряд ли ему была нужна наркота. Вероятнее всего, он преследовал и хотел убить человека, имевшего пусть косвенное, но все же отношение к делу братьев.
Рейвен, сам того не подозревая, был очень лакомым куском пирога при переделке власти в организации, поставившей на уши Дом.
Был, но остался ли им?
Миттенхайн пытался сфокусировать на Рейвене взгляд и с переменным успехом у него получалось. Август снова приложил компресс к носу, наблюдая за действиями соседа краем глаза. Если он захочет сбежать, то Август найдет его. Не важно, сколько часов, дней или лет на это понадобится, Миттенхайн всегда находит то, что потерял. Он впитал в себя запах Чельберга вместе с собственной кровью. Бывший (?) наркодилер показал свои клыки.
— Я верю в презумцию невиновности, — добавил он, когда Рейвен снова оказался рядом. — До тех пор, пока вы не попались — вы чисты перед законом и самим собой. А я в ваши личные дела я лезть не буду.
Личные дела — это, возможно, продажа запрещенных веществ, но у Августа, к стыду своему, пока и в самом деле не было ничего нового, что могло бы удивить Чельберга.
Август показал Рейвену большой палец, отложил окончательно растаявший компресс на пол. Боль ощущалась на самой кромке сознания.
А Рейвен ощущался у стены. Миттенхайн присвистнул, мгновенно оценив расстановку сил.
— А вы прочитали в моем досье больше, чем обычный человек. Обычно чтение заканчивалось на второй странице. Знаете, моя фотография до сих пор висит на доске почета лингвистического факультета университета Женевы и, говорят, ей пугают тех, кому предстоит сдавать экзамен по моей методичке.
А вот тему сексуального насилия Чельберг завел зря. Даже мимолетное упоминание того, что произошло двенадцать лет назад, заставляло желваки двигаться, а руки — брать первый попавшийся предмет и швырять со всей дури в стену. Рейвен любил рисковать. И умел вовремя дистанцироваться. Но жизнь, похоже, ничему его не научила — он снова уселся у стены. У слабого места, в которое идеально втыкается, скажем, кухонный нож.
— Не трогайте тему сексуального насилия, — предупреждающим тоном сказал Август, поднимаясь и идя к холодильнику. На ходу он взял нож, обернулся к Чельбергу и небрежно махнул им в воздухе, словно собирался метнуть. Отметив реакцию, Миттенхайн открыл морозильник и вытащил оттуда еще одну бутылку коньяка. Сказав закрыть глаза, Август замахнулся и ударил бутылкой об пол, стекло он сгреб носком ноги куда-то в угол. С явным наслаждением на лице он лизнул верхушку льда с коньячным привкусом и вернулся в кресло, попутно отметив, что стакан только один.
Чельберг пил в его кабинете? Интересные новости.
— Потомки — это... потомки, — Миттенхайн бросил в Рейвена кусочком коньячной ледышки. — Это люди у которых сохранилась какая-либо черта от древних... прародителей, скажем так. Например, когти грифона или голос сирены, который может очаровать любого смертного. От демонов они отличаются тем, что не имеют крыльев (за исключением сверхъестественных созданий — потомков птиц), не могут питаться энергетикой и живут так же, как люди. Раз уж я взялся за вас, поселил вас у себя и отвечаю на вопросы о Потомках, то на всякий случай словесно заявляю вам о том, что приставлен к вам наблюдателем. Но об этом позднее. Что еще забыл... ах, да, Потомки. — На лице Августа возникло странное выражение. Такое обычно бывает у людей, которые что-то потеряли, но никак не могут вспомнить ни потерянную вещь, ни где ее искать. Он словно не находил опору для ума. Перебирал в руках лед, кровавую рубашку, смотрел то на Рейвена, то куда-то мимо.
— Мои шрамы, — сказал Август и начал задыхаться. Схватился за шею, за правую руку - левой, и задыхался. — Мои шрамы... Они... больно...

+1

28

— Я вообще скользкий тип, — сказал Рейвен так, будто это было что-то хорошее.
Он легко и играючи двигался по жизни, то, что смог ускользнуть тогда от кого-то, даже не заметил. А вон, оказывается, провел за нос целое огромное страшное медийное лицо. Кто бы мог подумать, что на такое способен простой шестнадцатилетний пацан. Рейвен тут же почувствовал себя невероятно важным.
Так же он не знал, что его искали и ожидали все это время. Это было странно, даже несколько неприятно и пугающе, потому что единственными людьми, которые его изредка ждали, были родители. Рейвен привык во всем полагаться на себя, а тут оказалось, что ему просто так готовы вывалить кучу всего. Наверняка Миттенхайн согласился бы его кормить, если бы Рейвен попросил.
Настоящая содержанка, только без интимной линии. Интересно.
— Меня еще не пугали, хотя, наверное, должны были, — усмехнулся Рейвен. — Как вам уже известно, я учусь на филологическом и достаточно часто сталкиваюсь с лингвистами. Ни один ни разу при мне не упоминал о вашей методичке. Но я непременно подойду и сфотографирую ее вид на стенде, чтобы вы смогли вспомнить свои лучшие годы.
Про свои личные дела и невиновность он ничего не сказал: Рейвен был уверен, что даже если Миттенхайн с этими его наклонностями то ли шпиона, то ли обычной ищейки попытается отрыть что-то, то потерпит фиаско. Такая уверенность не может не появиться после того, как ты прячешь наркотики дома от собственной матери. Чужой человек точно ничего не разнюхает.
Рейвен не ожидал, что простое упоминание насилия вызовет очередную бурю. Миттенхайн опять начал казаться опасным: схватил нож, остановился. Ничего не стоило дать ему сейчас по лицу раньше, чем он сделает замах ножом, но Рейвен все равно испугался. Оказаться исполосованным психопатом ему совершенно не хотелось. Хотя нет, в него собирались ножом бросить. Да твою ж мать.
Рейвен приготовился отскакивать в сторону, но тут вдруг Миттенхайн сменил свои пожелания, достал из холодильника бутылку, замахнулся. Рейвен изменился в лице, подозревая, что именно-то по лицу и прилетит ему этой бутылкой, будут они вдвоем ходить с разбитыми носами. Впрочем, ему не мешало при любом неправильном действии по отношению к нему попросту свалить.
Наверняка и Миттенхайн это понимал, поэтому даже проявил некоторую заботу... ну, которую вообще может проявить человек с разбитой мордой и бутылкой в руке.
Коньяк шарахнулся о пол, Рейвен поморщился и вжал голову в плечи.
— Еще раз произойдет такая... хер-р-рня в моем присутствии, и я, богом клянусь, припомню свою криминальное прошлое, — нервно прорычал Рейвен, с трудом сдержавшись от нескольких действительно крепких словечек.
Он поймал лед и едва сдержался, чтобы прицельно не метнуть им Миттенхайну в глаз.
Ты ж погляди, нашелся тоже. Да Рейвен ни одному человеку не позволял себя запугивать, с чего он должен спускать все этому хрену с рук?
Растаявший было Рейвен опять смотрел волком и злился. Он, наверное, не переставал чувствовать раздражение, но в какой-то момент появилось желание помочь, а после даже любопытство. Теперь вот опять сплошная агрессия. Такими темпами от него завтра никаких эмоций весь день не дождешься — выгорит же.
Миттенхайн рассказывал о Потомках, злобный сжавшийся у стены Рейвен слушал, а потом произошла новая перемена. Что был за приступ теперь, понять не получалось.
"Да что ж такое, с реальным психом связался!"
— Эй? Все нормально? — спросил Рейвен, понимая, что таки нет, но не решаясь подходить ближе. Он все же нахмурился, поднялся, остановился за шаг до Миттенхайна. — Спокойно, ну. Об этом тоже не говорим, ладно. Все нормально.
Рейвен давно так не злился: черт возьми, на все эти попытки нападения он вынужден отвечать заботливым желанием помочь. Прям подставь другую щеку, а. Пора отпускать волосы и борода и читать людям проповеди.
Он протянул руку — вроде, хватайся, мужик, я тебя вытащу, а сам мысленно аплодировал себе за геройство.
Надо было валить раньше.

+1

29

Голос Рейвена доносился будто бы издалека. Миттенхайн почти не различал слов, но сумел внутренним чутьем уловить интонацию. Чельберг сперва был напуган ножом, но действие не получило продолжения и он расслабился, испытал облегчение, но потом испытал рефлекторный страх перед звоном разбитого стекла. Август пробудил в нем агрессию, которая была тем же страхом, только глубоко спрятанным, и теперь рисковал задохнуться потому что душил сам себя.
Если Чельберг умный — он проявит в себе свою лучшую сторону, попытается как-то помочь, не сбежит — тем более, что картина, представшая сейчас его глазам, не была постановкой или умелой манипуляцией. Жутковатое должно быть зрелище — лицо, перепачканное в крови, немигающий взгляд, тело в шрамах.
Он понимал, что что-то здесь нечисто, что что-то происходит против его воли, но  не мог просто убрать руки от шеи и перестать дрожать, никак не получалось успокоить дрожь в руках, хотя бы на секунду усилием воли ослабить хватку ладоней, расслабить пальцы, ставшие вдруг причудливым напоминанием о когтях хищной птицы. Что-то сковало тело, а из-за шума в голове не получалось толком соображать. Если открыть рот пошире, то получалось вдохнуть чуть больше воздуха, но каждая следующая попытка была в два раза менее успешна, чем предыдущая.
Перед глазами проносились какие-то отрывки из прошлого, из той жизни, которая оборвалась несколько лет назад. Он слышал голос — чем-то до смерти напуганный, дрожащий, но очень похожий на его, Августа, голос. Он чувствовал стальную хватку когтей на своем теле.
"— Не смей меня трогать! Убери от меня свои руки! Проваливай!"
"— Я хочу только помочь, ... " — имя, как и лицо нападавшего (или защищавшегося?) скрыло туманной дымкой забвения. Грудь сильно обожгло, но не снаружи, а изнутри. Миттенхайн судорожно дернулся, чувствуя, как по венам разливается огонь и, наконец освободив свою, он схватился за руку Рейвена и сжал пальцы так, что рисковал оставить на коже нового соседа синяки.
Взгляд отмер. Август качнул головой, все еще часто дыша и не отойдя до конца от того, что проклюнулось на кромке его подсознания. Что случилось? Что только что произошло?
Миттенхайн не ослабил хватку, Рейвен все еще был вынужден стоять рядом с ним.
— Простите, Рейвен, — эмоций не хватило бы, пришлось с каменным от ужаса лицом объяснять эмоции словами. Это было хуже чем объяснять плохой анекдот после того, как никто не засмеялся. — Я только что испытал паническую атаку. Не будь здесь вас, я бы не смог остановиться и уже послезавтра на мое имя был бы написан некролог на два журнальных разворота. Спасибо вам, Рейвен. Постойте так еще немного, я сейчас приду в норму.
Август не понимал, что происходит и это его пугало. Он большую часть своей жизни отдал служению сверхъестественным существам, Дому, не щадя себя, своего тела, нервов и времени, неустанно искал Существ, которые могли сбиться с истинного пути и приводил их в безопасные руки Координаторов. Слово Потомок не было для него чем-то новым или имеющим особое значение, Август произносил его — в разговорах с Вернером, Францем Штейнбергом, многими, многими другими — несчетное количество раз.
Почему именно сейчас его память вдруг выкинула такой фортель? Точно. Все дело в памяти.
— Прошу простить, если произошедшее вас напугало. Не бойтесь. И говорить о Потомках... — Август судорожно вдохнул воздух через нос и зашипел от боли. — ... придется, потому что они — часть моей работы.
Он зажмурился и свободной ладонью хлестко ударил себя по лицу. Но в его теле уже не было прежних сил. Пришлось попросить о рукоприкладстве Рейвена, который исполнил все в лучшем виде. Миттенхайна слегка отпустило, шум в голове от удара не прошел, но некоторая ясность мышления вернулась. Прикрыв на минуту глаза, он с усмешкой заметил:
— Ваше криминальное прошлое вам вряд ли поможет. Если вас до сих пор не посадили, то это означает лишь то, что ваша деятельность сводилась к легким ножевым. И не более. В этом доме нас теперь двое. К тому же, вы сами сказали, что лучше покончить со всем сразу... если друзья познаются в беде, то как это сделать нам с вами?
Он открыл глаза и впервые с момента приступа четко увидел и выражение лица Рейвена, и то, что читалось в его взгляде (ох, как не рад он был быть здесь и сейчас рядом с невменяемым), но все это уже стало привычным и почти не задевало.
Удивительно, как его вообще может что-то задевать. У Августа душевная организация как у железобетона — но кто, кто так говорил? Нет, не получается вспомнить.
Миттенхайн нахмурился, дернул руку на себя, лишив Рейвена опоры под ногами. Пока Чельберг приходил в себя и думал, какого черта он оказался сидящим на коленях у какого-то мужика, а тот держит его, обняв левой рукой за пояс и крепко удерживая, Август вытянул его правую руку в сторону и присмотрелся повнимательнее. Рукав футболки Чельберга задрался выше, обнажив совсем свежие шрамы.
Следующие секунд пятнадцать Август услаждал уши Рейвена отборной дворовой бранью, суть которой сводилось к тому, что характер этих шрамов Миттенхайну кажется до боли знакомым.
— Чтоб ему стать растением и не сдохнуть.
Отпустив несостоявшуюся жертву домашнего насилия, Август откинулся в кресле, закинув ногу на ногу и сложив пальцы домиком. Лицо было хмурым, губы превратились в тонкую ровную черту. Пронаблюдав не самую ожидаемую реакцию Чельберга  на свое вынужденное пленение, Август попытался встать. У него получилось. Лимит времени, отпущенного на активные телодвижения, был мал, поэтому следовало торопиться.
Рейвена, извинившись, снова пришлось припечатать к стене и заняться сравнительным анализом своей правой руки с правой рукой Чельберга. Миттенхайн хмурился, Рейвен был недоволен, Август саботировал и пресекал любые попытки вырваться и сбежать. Он тронул вздувшуюся кожу возле ранки. Слишком свежие. Слишком знакомые.
— Рейвен, простите еще раз за то, что показался вам невменяемым человеком с расстройствами психики, но я вынужден просить вас ответить на несколько моих вопросов. Они, как вы могли догадаться, касаются наших с вами шрамов. Я хочу знать, каким образом, как давно, при каких обстоятельствах вы получили свои. Чем подробнее будет ответ, тем скорее мы покончим со странностями в этом доме.

+1

30

Наконец-то Миттенхайн перестал держать себя за горло и вцепился в руку Рейвена. Захват был сильный, страшно подумать, что он так же цеплялся за свою шею. Но Рейвен не был хрупкой принцесской, поэтому даже не поморщился. Стоял как стоял, вглядывался в лицо Миттенхайна, пытался найти там осмысленность.
Нашел.
— Все хорошо, — повторил Рейвен, испытывая облегчение из-за того, что очередной приступ кончился.
Если Миттенхайн собирался каждый день выдавать такие номера, Рейвен будет стараться держать от дома как можно дальше и только изредка приходить ночевать. Что-то его совершенно не радовало, что после каждой фразы собеседник начинал психовать и старался причинить вред то окружающим, то обстановке, то самому себе. На такое добро он не подписывался, увольте.
В общем-то, Рейвен готов был обнять Миттенхайна, но вовремя сообразил, что тому опять может влезть какая-нибудь хрень в голову, а доставать нож из спины могло оказаться неудобно. Он остался стоять на месте, где был до этого.
Вдруг Миттенхайн ударил себя по лицу. Рейвен округлил глаза: он не считал, что бить себя по морде тогда, когда ты и так мало чем похож на нормального человека. А потом, когда Миттенхайн попросил сделать это Рейвена, хотелось сначала отказаться. Серьезно, мужик и так себя покалечил, зачем делать хуже?
Но тут Рейвен вспомнил условия договора.
И поглаживания в дверях.
И ручку.
И нож.
И чертову бутылку.
Пощечина получилась хлесткой и громкой. Рейвен умиротворенно выдохнул.
Миттенхайн руки не отпускал, это уже начинало казаться неловким. Вот в самом деле, тут творилось нечто странное весь этот вечер, но Рейвен держался почти стойко. Особенно сильно его перекрывало, когда вдруг внезапно нарушали его личное пространство. Сам он всегда так и поступал, ему ничего не стоило даже подойти к человеку и откусить его шоколадку, например, но его пространство всегда оставалось не затронутым посторонними.
Миттенхайн плевал на правило метра с такой высоты, что сложно было ее представить.
— Понятия, блин, не имею, — мрачно сказал Рейвен, глядя на помятое лицо своего соседа.
Дальнейшее могло быть ответом на вопрос о познании друг друга, вернее, в мире Рейвена так как раз и было. Не каждый день чужой мужик сажает тебя на колени. Чужой мужик, который сидел в ногах, который только что за руку держал.
Наверняка матери Миттенхайна икалось, потому что Рейвен помянул ее за вечер уже раз десять, если не больше.
— Вам ничего не говорили о том, как выглядят подобные жесты?! Вы вообще в своем уме?! — заверещал Рейвен, покраснел и задергался, но хрен там был — его держали, и чем больше прилагалась усилий к освобождению, тем сильнее краснело лицо.
Он понятия не имел, что творилось у Миттенхайна в голове. Рейвен откровенно и не сдерживаясь заскулил, когда его сосед-психопат начал ругаться, а потом его наконец-то выпустили.
"Надо валить", — понял Рейвен.
Он попятился, врезался в стол, потом медленно вдохнул, собираясь все же высказать то, что так вертелось на языке, избегая упоминаний насилия: летающие предметы нравились ему меньше, чем вынужденные телесные контакты, так что если выбирать из двух зол...
Рейвен не додумал, потому что Миттенхайн встал и впечатал его в стену. Все по устоявшимся шаблонам, вот один в один просто. Когда начили задирать рукав футболки, провели по шраму, Рейвен зашипел и дернулся.
— Нет, сначала ты меня послушаешь, кретин... — очень тихо процедил он сквозь зубы, наплевав на правила приличия. — Ты, блин, может не знаешь, но у нормального человека в моем возрасте при таких физических контактах, демонстрацию которых ты, придурок, мне устроил, появляются только одни мысли — эротического, мать твою через колено, характера. Поэтому прекрати уже меня трогать, в конце-то концов!
Рейвен с силой оттолкнул Миттенхайна, пару раз вдохнул и выдохнул, закрыв глаза и злясь больше не на ситуацию или ее зачинщика, а на собственное смущение. Конечно, подобное кого угодно могло выбить из колеи, но хотелось-то думать о собственной непробиваемости.
— Где-то месяц назад в подворотне на меня напал человек, лица его я не видел, было достаточно темно, чем он меня поранил, я тоже не знаю. Можно даже не задавать вопросы, — немного резко произнес Рейвен и зыркнул на Миттенхайна. — Могу, конечно, добавить больше описаний и украсить свою речь средствами выразительности, но они же вам не всрались, а?

+1

31

Рейвен рисковал своим здоровьем, когда оттолкнул от себя человека, способного достать его даже будучи полумертвым. Миттенхайну пришлось отступить и отойти на некоторое расстояние, чтобы не попасть под горячую руку бывшего наркодилера и не растратить в борьбе с ним драгоценные остатки сил и времени. 
— Перестаньте молоть чепуху, молодой человек, — давно следовало вернуть долг за ласковое «Август», и этот момент как раз настал. — Я настолько далек от мира плотских удовольствий, что ваши подозрения скорее заставляют меня удивляться вашей ненаблюдательности, чем возмущаться вашей реакции на мои действия.
Прочитать бы Рейвену лекцию о половом воспитании, которую он наверняка пропустил из-за того, что впаривал очередному заморышу пакетик с белым порошком, но Чельберг сейчас меньше всего походил на человека, которого это волнует.
Он вообще мало походил на себя. Раскраснелся, смотрит волком. А Август ловит себя на мысли, что смотрит и смотрит на его пылающие щеки, просто-таки не может наглядеться. Он никогда не видел, как люди испытывают смущение.
На работе ни у кого прилюдно не возникало поводов краснеть. Конечно, в кулуарах нередко звучали пошлости и даже предложения секса на одну ночь, что для демократичной Женевы было далеко не в новинку, но Август чаще сталкивался с красными потными лицами сенаторов и спикеров. Они трясли в воздухе бумагами, гневно грозили кулаками своим оппонентам. Но это было не то, не тот оттенок чувства, которое испытывал Рейвен.
В редакции он бывал гораздо реже, вел работу дистанционно, даже подкасты вел либо по дороге из Берна в Женеву, либо по телефону и поздно ночью. Он не видел лиц своих людей.
В Доме о контактах первой степени и вовсе речи не шло. Оплот гуманистических ценностей оставался таким же пуританским, как и триста, и пятьсот лет назад, а дальше в историю Август не заглядывал.
Именно потому, что он ни разу в жизни не видел, как краснеют молодые люди от того, что их тело трогают в интересных местах, Август так долго пялился на щеки Рейвена.
Наконец, он смог отвести глаза и отойти еще дальше. Не глядя на Чельберга, Август поставил на сенсорную плиту чайник, включил правую нижнюю комфорку и тяжело опустился на кухонную стойку. Большой палец как-то рассеянно скользил по подушечке указательного, брови хмурились. В груди вместо привычного ощущения спокойствия и уверенности в правоте своих действий теперь поселилась растерянность.
Рейвен злится, он не доверяет ему, дистанцируется, прогоняет. Так не должно быть, так быть просто не может — он нуждается в заботе, в опеке, в теплом отношении, в защите, наконец. Как вернуть его улыбку, как расслабить?
— Я крайне счастлив, что ваши рефлексы, в том числе и половые, работают как надо. Но я к этим вещам не имею и не хочу иметь совершенно никакого отношения. Равно как не хочу садиться за растление малолетних. — Сказал Август, кивая и вполуха слушая историю получения шрамов.
Итак. Месяц назад на Рейвена напал неизвестный, основательно поцарапал его и скрылся. Три недели назад поступили первые сообщения о самоубийствах молодых людей, причастных в прошлом к употреблению наркотических веществ. Исключения из правил Август в расчет не брал, они вполне укладывались в рамки статистической погрешности. Примерно две недели назад он всерьез заинтересовался историей с листовками. Неделю назад совершил суицид его предыдущий сосед по квартире, а он точно и наркотики употреблял, и был молод, более того — Гейне намеревался заручиться поддержкой Дома и захватить власть в «Детях без Дома», но потерпел неудачу и был вынужден скрываться в гостеприимно распахнутой для него комнате.
Рейвен точно как-то со всем этим связан.
— Успокойтесь и сядьте. Больше  я к вам не прикоснусь и пальцем, раз этот вопрос встал, — он бросил взгляд на чайник. Ни он, ни Рейвен пока еще не успели вскипеть. — … раз он встал у вас так остро. За информацию спасибо, а теперь я, если вы не возражаете, поговорю с вами на вашем языке.
Он достал из кухонного шкафа две чашки, разлил по ним кипяток, бросил в одну две ложки растворимого кофе и два куска сахара, во вторую – зеленый чай, а сахар положил на блюдце. Принес все это на стол и снова уселся на пол, попутно удивившись, что Рейвен все еще не сбежал.
Он умный. Он не будет вести себя как мальчишки из дурацких сериалов.
Август подпер щеку кулаком и постарался вспомнить себя в его возрасте.
— Выражаясь вашим языком, я бы очень хотел, чтобы вы перестали кобениться и вставать на дыбы всякий раз, как вам покажется, что к вашей дырке кто-то лезет. Я на роль сутенера мало подхожу, на роль педофила — тоже. Я задолбался вдалбливать в юные головы одну простую истину, которой учат если не в семье, откуда вы свалили и не в школе, на которую вы положили огромный болт, и даже не в институте. Она проста: не судите и не судимы будете. Садитесь, выбирайте себе чашку и мы поговорим. Серьезно, без выкрутасов с моей и с вашей стороны. Времени у нас крайне мало.
Миттенхайн молча наблюдал как Рейве возвращается в кресло, как выбирает напиток и делает первые глотки.
Утром он будет ненавидеть Августа.
Но это будет утром.

+1

32

Рейвен фыркнул.
— Да всего-то старше меня на десять лет! — Он сам толком не знал, что хотел этим парировать, наверное, все же "молодого человека". Рейвен не так давно понял, что человек под тридцать или чуточку за все равно можно воспринимать как своего ровесника. Это осознание оказалось удобным и приятным, хоть и немного пугающим: оказалось, что черта взрослой жизни приблизилась к нему и дышала в спину.
А тут ему какой-то придурок намекает на юные годы. Да Рейвен столького успел насмотреться за почти четыре последних года, чего не пожелал бы никому из своих друзей. Может, раз у Миттенхайна так ехала крыша, с ним тоже случилось много всего, но, в конце концов, Рейвен был уверен, что не так уж они далеко ушли друг от друга в плане жизненного опыта.
Его пытались успокоить. Рейвен видел, что Миттенхайн недоволен то ли его словами, то ли поведением, то ли еще чем, он, в общем-то и сам старался вести себя более адекватно, им хватало одного неуравновешенного человека в помещении.
Но обида не проходила.
— Растление малолетних? — повторил Рейвен, а потом заулыбался — почти злобно.
Значит, вот как оно выходит, его считают за ребенка, поэтому ведут себя с ним, как с маленьким. Вон, на коленочках подержали, покормили, баек кучу рассказали. Рейвен для Миттенхайна мальчик.
Он аж задохнулся от чувства несправедливости.
— Вы знаете, что я в шестнадцать продавал наркотики, но началось это несколько раньше, да и продолжалось после, я насмотрелся такого, чего не снилось ни одному приличному человеку, были недели, когда я перебирался из одного клуба в другой, а днем уходил в бар, чтобы не возвращаться домой... Вы правда думаете, что ко мне применимо выражение "растление малолетних"?
Рейвен наконец-то опять начал успокаиваться, щеки больше не горели так ужасно, как было до этого, даже удалось вернуться к вежливому обращению, которое так старательно поддерживал Миттенхайн. Но он все равно продолжал торчать у стены, следя за каждым движением Миттенхайна. Вот тот встает, ставит чайник, а потом наливает чай и кофе в кружки. Рейвен поморщился: наверняка предполагалось, что он выберет одну из кружек, но это был бы выбор из двух зол — он терпеть не мог зеленый чай, да и к растворимому кофе относился с некоторым презрением, как к дешевой подделке. Еще и с сахаром.
Рейвен слушал, как Миттенханй говорит на сленге, а сам больше с грустью думал об убитом кофе, чем о том, что до него пытались донести. Он понял сразу: ничего такого не имелось в виду, просто сам Рейвен был тем человеком, которое все не имеющееся в виду видел, плевал он на истинные мотивы Миттенхайна, даже если они были в конец благородны и высоки.
— Нихрена вы не знаете, на кого и какой болт я положил, — лениво огрызнулся Рейвен, приблизившись к креслу и взобравшись на него с ногами. Так было неудобно качаться, но что ж поделать? — Кроме того, вас эти болты не касаются ни в коей мере.
Рейвен жутко устал от всей этой ситуации. Не так он представлял их встречу, по идее, они должны были выпить по бутылочке пива, обсудить то, что нельзя водить девочек или хотя бы делать это по субботам, разобраться с денежным вопросом и отвалиться по своим кроватям. Сейчас из Рейвена выжимали буквально все эмоции, на которые он был способен. Уже даже злиться толком не получалось. Как только он сел, тут же накатило ошибочное ощущение, что все позади, чувство тревоги притупилось. Это было как перед сложным экзаменом: сначала боишься, но потом, когда уже вытянул билет и сел, чувствуешь, что наконец-то отпустило.
Выбор действительно был мал. Рейвен взял кружку с кофе, вздохнул перед тем, как отпить, а потом умудрился даже не поморщиться. Ладно, он больше раздувал трагедию из-за напитка, чем та была на самом деле.
Рейвен глянул на Миттенхайна, отмечая, что сосед теперь стал меньше походить на мертвеца — может, сразу стоило его расшевелить?
— Почему у нас мало времени? — Рейвен никогда не брал в расчет такую мелочь, как "мне-завтра-на-работу": всем можно было пожертвовать, хоть сном, хоть беседой, кто во что горазд. Но наверняка такие серьезные и важные шишки предпочитали высыпаться перед тем, как появляться рядом со своими коллегами, а они уже и так засиделись.
Он в упор не понимал, чего они еще не обсудили. Рейвену казалось, что они и без того затронули лишнее — например, информацию про демонов он считал абсолютно ненужной для себя, как и для Потомков.

+1

33

— Вы с шестнадцати лет торговали наркотиками, — повторил Август, осторожно поднося чашку ко рту и делая несколько маленьких глотков. Чай еще не до конца настоялся, но за время разговора он успеет перевалить за необходимую для него кондицию, поэтому начинать пить стоило уже сейчас. Миттенхайн оценивающим взглядом прошелся по фигуре Рейвена, отметил внешние признаки эмоциональной измотанности и прикинул, можно ли считать это заявление чистосердечным признанием.  — По вашим словам выходит, что вы многое пережили, и это… должно было закалить вас. Я хорошо понял, что вы имеете в виду.
Новый глоток из чашки, мелкий кивок. Конечно, Август хорошо понял сказанное его новым соседом. Равно как понял и то, что не следует выдавать вслух каждый результат своей мыслительной деятельности, не каждый был способен оценить такую щедрость по достоинству. Чельбергу предстояло здесь жить и, если обстоятельства сложатся благоприятно, то задержаться надолго. Но он итак услышал больше, чем полагается обычному человеку. Он умудрился расшевелить в Августе что-то, что дремало в том долгие годы, ожидая своего часа, а теперь сидит и с видом оскорбленной невинности пьет растворимый кофе, в котором содержится не только кофеин и два куска тростникового сахара.
А что, пусть ему тоже будет весело. Бросив взгляд на настенные часы у окна, Август отметил, что прошло от силы минут десять. Значит, их с Рейвеном вскроет приблизительно в одно и то же время.
Вот тогда мы и посмотрим, сможешь ли ты нивелировать последствия того же стимулятора, который гулял сейчас в крови Августа.
Злой тон, с который Чельберг бросал ему информацию о себе, почти не задевал Миттенхайна. Его неприкосновенный запас эмоций был бездарно растрачен репликой с использованием молодежного сленга, которая к тому же не принесла внятных результатов. Хотя, за таковой вполне можно счесть возмущение касательно своего возраста.
— Ваша деятельность не влияет на количество прожитых вами лет, — просто сказал Август, перебирая листки из красной папки. Чельберг не ценил информацию, которую его сосед собирал буквально по крупицам, рискуя при этом не только своей жизнью и репутацией. — Я семнадцать лет прожил в аду и затем еще десять разгребал его последствия. Если говорить другими словами, мы с вами в чем-то  похожи. Но я смог сбежать всего однажды.
Он внимательно всматривался в снимок, где присутствовали Рейвен и братья Богарди и   всматривался в конкретное лицо — то самое, с испуганными глазами и странными, будто высеченными из куска мрамора чертами лица, которые были так схожи с его собственными.  Из-под кресла Рейвена был извлечен белый маркер, а лицо смутно знакомого человека на снимке — обведено в круг.
— Конечно-конечно, ваши болты — это ваши болты. Все, что было в этом доме — остается в этом доме. — Август посмотрел на Рейвена совсем как в первые минуты знакомства, во взгляде снова промелькнула искра дружелюбия. Эмоциональные фоны Миттенхайна сегодня итак менялись как погода, пора было вернуть себе статус-кво, если это еще возможно.
Это «если» пугало Августа больше всего.
— В нашем распоряжении преступно мало времени не потому, что я куда-то спешу. Я властен изменить свой график, тем более что основная масса работы сделана и дожидается субботы. Мы оба должны торопиться потому что то, что оставило нам эти шрамы все еще на свободе. Если верить вам, месяц назад он был в городе. Значит, у нас есть всего ничего, две недели максимум, потом мы его упустим. 
Август резко подобрал с пола насквозь мокрую рубашку и отхаркнул в нее сгусток крови из носа. Потряс вещью в воздухе и сунул куда-то под кресло. Рейвен не хотел долгих обсуждений, он хотел допить кофе и лечь спать. Миттенхайн хотел того же, но  то, что гуляло в его крови, а в теле Рейвена было концентратом, который хранился на дальней полке на случай депрессий (которыми регулярно страдал Гейне), не даст им спокойно занять горизонтальное положение.
— Если вы подумали, что вам нанесли четыре ножевых ранения подряд, вы сильно заблуждаетесь. — Миттенхайн попытался изобразить на лице улыбку, получилось нечто среднее между инсультом и натянутой. Он протянул к Чельбергу руку, скрюченную будто бы в хищную птичью лапу с когтями. — Четыре ножа не может удержать в руке такой тип, как тот, что ранил вас.
Август кивнул на себя. Чай в его чашке почти остыл.
— Это чудовище полосовало меня в течение часа. Полагаю, я заслуживаю некоторого понимания с вашей стороны.

Отредактировано Август Миттенхайн (19.06.2014 04:01:15)

+1

34

Рейвену нравилось, что Миттенхайн говорил о его дилерских подвигах в прошедшем времени. А что, пусть думает, что со всем покончено, вряд ли человек в здравом уме захочет, чтобы в его доме хранили наркотики. Рейвен уже понял, что в него вцепились всеми руками, значит, в расход пойдет продукт, а не он. На такие траты идти нельзя.
Хотя... стоп. Какая тут может быть речь о здравом уме? Рейвен со всей этой беготней тоже будто тронулся: торчит здесь, разговаривает, кофе попивает. Бред.
— Я не говорю, что своими годами могу отхапать огромный кусок жизненного опыта, — поморщился он. — Я о том, что мне девятнадцать, это уже не педофилия. И о том еще, что почти ничему не удивляюсь, только в последнее время.
Рейвен поморщился, хлебнул кофе и все-таки скривился окончательно — и от гадости напитка, и от слов Миттенхайна, и от собственного почти сказанного "дяденька, если вы меня поимеете, вас не посадят!"
Он постарался переключиться.
Вот Миттенхайн сказал, что жил в аду. Рейвен тоже мог бы рассказать про свой добровольный ад, тихий, в общем-то, и мирный, с редкими ударами по живому. Вот как сегодняшняя беготня по притону, например.
Вообще, Рейвен не был согласен ни с кем, кто говорил, что он ничего не видел и не знает, с тех пор, как спас своего первого клиента от передоза, а потом был вынужден продавать ему вещества и дальше, потому что понимал: этот идиот не остановится, он просто сменит территорию добычи товара. Тогда Рейвен был совсем маленьким, рядом с ним был кто-то старший, наверное, даже Каин, не зря же он так в него вцепился. Да, точно Каин. Успокаивал и помогал самую малость, а потом чуть ли не сопли вытирал, пока Рейвен выревывал проклятья и пытался драться с мусорными бачками.
А потом — ничего, пообвык, притерся к этой действительности. Его колотило, если что-то случалось, но до истерик не доходило уже давно. Рейвен понял, что каждый сам себе и проблема, и решение, а от него ничего не зависит. Это здесь, в закрытой локации, он может поиграть в демиурга, разрушая устоявшийся мир отдельно взятого Миттенхайна и нагло впаривая собственные порядки, в реальном мире это не работало.
Рейвен шмыгнул носом, еще раз глотнул кофе.
— Да я не думаю, что он меня запомнил, — пожал плечами он. — Этот мужик с, — Рейвен скопировал скрюченные пальцы Миттенхайна, — когтями. Было действительно темно, я его не разглядел, он, думаю, меня тоже. Пока мы не столкнемся на узкой дорожке, возможность попасть в опасную ситуацию для меня минимальна. Я скорее кипятком ошпарюсь или, например, утюг на себя свалю.
Рейвен усмехнулся. Нет, больше шанс, что кто-то из них двоих с новым соседом не выдержит и впечатает утюг в морду другого. И сложно сказать, кто это будет: вспыльчивый Рейвен, вынужденный гасить свой темперамент в этом доме, или спокойный Миттенхайн, которого буквально подрывает рядом с Рейвеном. Короче, странная из них команда выходит.
— Заслуживаете, — негромко согласился он.
Ему даже не хотелось представлять, как его бесконечно раздирают когтями, ему хватило разового действия. Появлялся вопрос, почему Миттенхайн не сбежал сразу, но, может, он просто не смог. Наверняка не смог. Рейвен вон тоже застывал, как кролик перед удавом, разве что позорно не орал. Или орал? Память милосердно сгладила углы.
— Вы не знали о моей ране, — Рейвен не спрашивал, он подводил итоги, — это очередная случайность. Прямо, куда ни плюнь, судьба.
Рейвен фыркнул, мрачно влил в себя остатки кофе.
— Я ни к чему не придираюсь, но я ненавижу растворимый кофе, а еще не пью его с сахаром. Вареный с молоком — идеальный вариант, пятьдесят на пятьдесят где-то, — он сказал это почти равнодушно, между делом. Имел в виду он несколько иное, не только свои пристрастия в кофе. Рейвен ни за что не сказал бы Миттенхайну после всех его выходок, что вступает в дело и готов жить здесь, помогать и что там еще требуется, когда ты живешь с кем-то? Рейвен повел плечами. — И где можно взять одеяло? Мне что-то холодно.
Он уже даже почти не злился, только если самую малость. Миттенхайн хорошенько его измучил, оставалось только заворачивать и уносить, потому что Рейвен сейчас даже никакого сопротивления бы не оказал. Может, трепыхнулся бы из последних сил, но после совсем омертвел бы.

Отредактировано Рейвен Чельберг (19.06.2014 15:50:17)

+1

35

На каждое слово Рейвена о себе Август просто кивал. Дело было вовсе не в физической или эмоциональной усталости, хотя и то, и другое проявит себя позже и в не самый подходящий момент. Способность и желание говорить много и долго у Августа сохранялось. Просто Миттенхайн впервые наконец осознал, чем ему нравится этот смешной вертлявый мальчишка, к которому никак не получалось обращаться как к равному себе.
Чельберг был награжден чистой, неподдельной эмоцией. Воздух рядом с ним то нагнетался, то был будто бы разряжен, в какой-то момент времени вокруг его субтильной фигуры витало ощущение опасности. В отличие от перманентного спокойствия хозяина дома, Рейвен был действительно живым. И читать его становилось все интереснее.
Август впитывал эмоции соседа (уже без приставки «новый», было что-то до боли родное в его позе, недовольном лице, в пальцах, сжимающих чашку) как губка. 
— Кому быть повешенным, тот не утонет, — задумчиво наблюдая за тем, как быстро исчезает из чашки кофе, сказал Август по-польски. Затем он будто бы очнулся от своих мыслей и перешел на немецкий. Зеленый чай достиг идеальной кондиции, Миттенхайн начал пить крупными глотками. Фотография временно заняла свое место в папке с его личным досье. — Я это к тому говорю, что вы вряд ли пострадаете где-либо еще, если вам суждено будет встретиться с ним еще раз. Можете  ни о чем не беспокоиться. От вас в худшем случае потребуется в случае опасности для вашей жизни бежать ко мне, что есть духу.
Прошло уже минут десять, а стимулятор не действовал, это было видно по ряду косвенных признаков. Чельберг был утомлен, но пробуждающейся внутренней энергии все не было видно. Подозрения начали точить изнутри и заставляли Августа хмуриться, наводя на себя подозрения.
Миттенхайн не баловался наркотическими веществами, даже травы ни разу в жизни не видел, только читал обо все этом в книгах, спрашивал у знакомых Существ, имеющих отношение к одноименному бизнесу в прошлом, в общем, был теоретиком в этом деле. Но он понимал, что если человеческий организм не реагирует на искусственно выведенные лекарства, содержащие в себе легкую дозу наркотических веществ, вывод может быть только один: Рейвен не в завязке. Он что-то принимает. Но это не тяжелые наркотики, скорее, это что-то сходное с табаком, но более подробно об этом можно подумать завтра или в субботу.
И вот дался ему этот бывший наркодилер?
— Спасибо, — сдержанно поблагодарил Рейвена Август, вставая с пола и относя чашки в раковину. Посудомоечная машина в его доме была, но не было никакого желания заниматься бытом именно сейчас. Может, вернись он сегодня с работы один, то проводил бы бессонные ночи, перестанавливая предметы интерьера с места на место, жег бы свет, почем зря, выпил бы бутылку виски и лег спать в начале пятого утра, не гася ни единой лампы в доме. Но Рейвен требовал внимания, он любил внимание к себе и ничуть этого не стеснялся.
— Благодарю и за информацию о ваших предпочтениях, — Август вернулся к Рейвену, за руку поднял его с кресла и потащил в ванную комнату. По дороге он едва не споткнулся на брошенном маркере, зато молодой человек под раздачу попал, пришлось ловить. — Завтра я об этом позабочусь.
Он включил воду, проверил ее температуру и кивнул Рейвену на душевую кабину. Внутри на полке стояли баночки с гелями для душа: кофе, мед, алоэ вера; дорогие шампуни, сделанные, если верить этикеткам, из настоящих и редких трав; кусочек пензы в форме Германии, явно выпиленный самостоятельно и рукавица на крючке — жесткая с одной стороны и мягкая с другой.
— Перед тем как лечь спать, нужно принять душ. Вам сегодня пришлось знатно побегать. Залезайте. Как закончите — дайте знать, пока вы здесь, я схожу за свежим комплектом одежды и теплым халатом.
Оставив Рейвена приводить себя в порядок, Август занялся тем, что перетащил сумку с личными вещами Чельберга в его новую комнату. Он удержался от досмотра, просто раскрыл сумку и проверил, нет ли там комплекта домашней одежды. Его не оказалось. Миттенхайн вернулся к двери ванной комнаты и вежливо постучал, держа в руке белый махровый халат и зеленое пушистое полотенце.
Дверь открылась, и он вытянул руку, ожидая, когда тяжесть вещей перестанет тяготить.

+1

36

Миттенхайн говорил по-польски, и это почему-то не казалось странным — или, может, Рейвену действительно надоело удивляться. Он дернул плечами.
— Я привык сам справляться со своими проблемами, спасибо, — солгал Рейвен, одновременно умом понимая, что не сразу, но потом точно переложит добрую половину проблем и решений на Миттенхайна. Ему не удавалось справляться со всем самостоятельно, он не был тем человеком, который может разгрести все самостоятельно.
Но не показать зубы Рейвен просто не мог. Эдакая маленькая месть.
Он чувствовал себя так, будто бы весь день все делал один: и переезжал, и кабинет громил, и на кухне беспорядок устраивал. Рейвен растрепал волосы, пытаясь взбодриться, но не вышло. Приходилось попросту смиряться.
Абсолютно так же пришлось смириться с тем, что Миттенхайн опять решил нарушить личное пространство, хотя Рейвен просил от этого воздерживаться. Его сдернули с кресла, Рейвен поморщился, пошатнулся и разрешил проводить себя до душа. Ладно, если этому мужику так хочется играть в няньку, пусть развлекается.
У самой двери Рейвен чуть не полетел носом вперед: он совершенно забыл про маркер. Падение выдалось бы наверняка молчаливым, наверное, он бы разбил себе затылок, но Миттенхайн был рядом, что впервые за вечер показалось уместным.
— Спасибо, — усмехнулся Рейвен.
У душа он только покивал головой, а потом дождался, когда Миттенхайн осознает свою миссию выполненной, и закрылся.
Теперь Рейвен был один, можно было все обдумать.
Он скинул одежду на пол, проигнорировал все затейливые мылообразные штуки, встал под душ и включил практически кипяток. Где-то через минуту замерзшие конечности стали ощущаться нормально.
Что Рейвен имел в сухом итоге? Комнату, за которую не нужно платить и с которой он еще не определился. Это раз. Два — хозяина дома, мужика странного, упорно топчущего все границы дозволенного и, кажется, психически нездорового. Он был самой главной проблемой, сейчас-то уж точно. Как он будет вести себя позже, неизвестно, но сейчас Миттенхайн явно решил Рейвена доконать. Три — демоны, Потомки и, наверное, еще какая-нибудь дурацкая сказочная ерунда, над которой впору поржать и забыть. Миттенхайн был предельно честен, поэтому вряд ли его неуравновешенность помогла бы ему нарисовать картины со сверхъестественными существами. Ладно, к этому надо вернуться позже.
Рейвен намылил голову шампунем, смутно опознав какой-то то ли цветочный, то ли травяной. Гели для душа, как и мочалки, он проигнорировал: поскреб пальцами присохшую кровь, оттер взявшуюся откуда-то грязь.
Когда Рейвен вымывал шампунь из головы, он вдруг начал ощущать себя подозрительно бодрым. Эмоционального истощения больше тоже не было, появилось какое-то сомнительное желание бегать и орать. Он нахмурился, взял шампунь еще раз, открыл, понюхал.
Вроде, ничего, так что за хрень?
— Август! — заорал Рейвен, вылезая из душа, проходя к двери и открывая ее. Конечно, он спрятался, хотя понимал, что все это фигня: даже если Миттенхайн попытается с ним что-то сделать, то ему помешает разве что стена. Рейвен понял расстановку сил, когда его сажали на колени.
Он принял из вытянутой руки полотенце и халат, а потом поспешно проговорил, опять выглянув:
— Слушайте, не уходите никуда, я не помню дорогу до ванной. Мне бы не хотелось стоять в коридоре и на всю орать вам, — напоследок он улыбнулся и нырнул обратно.
Встал вопрос, что делать с одеждой. Рейвен размышлял над ним добрых мгновения три, потом плюнул на все и оставил гору на полу, а сам вытерся полотенцем. Лужу на полу он стер собственной же футболкой — все равно она тоже заляпалась, смысл ее беречь?
Рейвен выудил из кармана джинсов телефон, сунул его в карман халата, повесил полотенце на дверцу душа и наконец-то вылез.
— Это странно, но после душа я уже совершенно не хочу спать, — признался он, даже не подозревая, что его коварнейшим образом опоили. Самое тяжелое, что принимал Рейвен за всю свою жизнь, — это травка, остальным он интересовался исключительно как продавец, поэтому опознать на себе действие наркотика попросту не мог.

Отредактировано Рейвен Чельберг (19.06.2014 15:51:59)

+1

37

— Душ обладает освежающим эффектом, — деловито кивнул Август, беря Рейвена под руку и вместе с ним дойдя до комнаты, в которой последнему предстояло жить. Двойной хлопок в ладоши зажег теплый дневной свет, явив взору просторное по площади и немного чудаковатое по обстановке помещение. Оно было разделено на две зоны темной шторой из плотной ткани.
Слева стояло кресло с круглым столиком, ножка которого была сделана в имитации к корням дерева, а столешница была сделана из стекла. Войдя, можно было увидеть расписной потолок. На нем были изображены растительные узоры, выполненные в серо-зеленой гамме. Кое-где в оформлении виднелась позолота, но она не бросалась в глаза. Напротив кресла было круглое окно, совмещенное с сидячим подоконником, на котором лежала пара подушек, а по краям окна были книжные полки. Слева от входа стоял письменный стол. Отделка из мореного дуба.
Август пропустил Рейвена вперед, а сам незаметно запер дверь на подвесную щеколду.
— Комната поделена на две  части. То, что вы видите перед собой сейчас — рабочая зона, здесь вы можете заниматься учебой, спокойно работать над переводами и читать любые книги, которые найдете на полках. Кстати, если понадобится помощь по учебе — я всегда к вашим услугам, особенно если вам зададут перевод с мертвого языка. Ну как вам? Все нравится? Не хотите что-то поменять, убрать, переставить?
Пока Рейвен осматривал эту зону комнаты, Миттенхайн внимательно наблюдал за ним, подперев спиной дверь и скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражало, но на душе кошки скребли.
Его сосед умел удивлять. Стоило только усомниться в действенности нейромедиатора, который был подсыпан в кофе, как тот начал действовать, причем совершенно не так, как рассчитывал Миттенхайн. Активировать действие препарата могло все, что угодно и Август был почему-то уверен, что это будет алкоголь, как и в его случае. Однако, организм Чельберга среагировал на горячий душ и, как следствие, изменение температуры тела.
"Эффект каждый раз удивительный", — вспомнились слова знакомого подпольного фармацевта.
Каким бы устойчивым к воздействию нейромедиаторов не был организм Рейвена, но некоторое время ему точно будет не до мыслей о побеге. Интересно, он уже видит галлюцинации? Чувствует ли что-то большее, чем желание жить и трудиться вопреки усталости тела? Август скривил губы и сполз по двери на пол, прижав руки ко рту и едва сдерживая рвущийся наружу смех. Нельзя, не сейчас, Чельберг не должен видеть его в таком состоянии. Рука нашарила щеколду, дверь открылась, но уйти Миттенхайн не успел — из-за шторки послышался голос Рейвена, смешок, снова голос. На пол глухо попадали предметы, кажется, это были журналы о музыке и СД-диски. Август так и не убрался в комнате после смерти Гейне.
Найдя в себе силы отлепиться от пола, Миттенхайн бегом проследовал в зону отдыха и узрел Рейвена. Он говорил с кем-то доступным только ему одному.
— Началось, — неразборчиво пробормотал Август, пытаясь убрать с лица кривую ухмылку. Не получалось, ее как приклеили. — Началось, — повторил секретарь федерального собрания Швейцарии и упал на кровать рядом с Рейвеном и смеясь вместе с ним.

Отредактировано Август Миттенхайн (19.06.2014 18:41:56)

+1

38

— Ну... типа того, — неловко согласился Рейвен.
Миттенхайн опять трогал его, от этого было странно, как и от ощущения нерастраченной энергии. С ним бывало уже такое, когда неожиданно ноги начинало словно бы дергать, хотелось срочно срываться с места и бежать. Обычно Рейвен не отказывал себе в подобном желании: обувал кеды и пробегал пару километров, то ускоряясь, то вовсе переходя на медленный шаг, дожидаясь, пока в мышцах появится тяжелая усталость.
Сейчас было как-то так, только бежать он находил неуместным.
Рейвену очень не хотелось бы, чтобы Миттенхайн почувствовал, как дрожит его рука, но тот, кажется, не обратил на это внимания.
Они вошли в комнату, и Рейвен, разумеется, тут же принялся вертеть головой. Первым делом он признал невероятно удобным подоконник, на котором, в принципе, вообще мог поселиться — зачем ему какие-то кровати? Потом его взгляд упал на книги. Рейвен буквально припал к полкам.
— А?.. Да, все отлично, спасибо, — рассеянно пробормотал он.
В принципе, понятно, Рейвен собирался жить с лингвистом. Хоть эти ребята и занимались переводами, тоже были вынуждены много читать, значит, дом должен был быть забит книгами, вот только до этого Рейвен не встретил ни одной. Значит, они прятались. Может, где-то в том архиве спряталась библиотека? Было бы неплохо.
На этих полках было все, что называлось хорошим чтивом, но, в отличие от собственной коллекции Рейвена, явно страдало от нехватки простенького бульварного чтива. Он не был слишком разборчивым, читал все, что попадалось под руку, поэтому часто покупал дешевые книжки просто для того, чтобы посмеяться над слогом автора и перечеркать все своими комментариями.
В свободное время от работы и учебы Рейвен вообще предпочитал странные развлечения.
Он повернулся к Миттенхайну, который стоял тут рядом, а потом не выдержал и вновь принялся рассматривать корешки книг.
— В моей старой квартире остались некоторые вещи, — сказал он, — было бы неплохо, если бы вы помогли мне их перетащить сюда. Мне как-то не хочется отправляться туда в одиночестве: никогда не любил козлов.
Рейвен усмехнулся, качнул головой, снова посмотрел на Миттенхайна. Тот стоял, как и стоял, только улыбался. Из носа опять начала течь кровь, но он будто бы этого не замечал.
— Вам опять плохо? — на всякий случай спросил Рейвен.
Наверное, все-таки было, потому что Миттенхайн вдруг поплыл. В прямом смысле.
Границы его лица стерлись и поползли вниз, глаза закатились, кожа посерела и дернулась, будто Рейвен снимал картинку через камеру, которая вдруг засбоила. Стало жутко.
В это же мгновение раздался шум, Рейвен повернулся и увидел, что тот отходит к двери. Один из этих двоих точно был настоящим, но какой именно?
Ладно, точно не этот поплывший упырь.
"Нахер", — почти легко послал все Рейвен, скользнул к кровати, прятавшейся за шторкой, опустился на нее лицом вниз. Чтобы унять желание бежать и действовать, он сжал в кулаке одеяло и сцепил зубы, глянул на стены — они плыли, как лицо Миттенхайна немного ранее.
Кровать рядом промялась, и Рейвен вдруг понял, что слышит ее легкий скрип с какой-то противной замедленностью. Он крепко зажмурился и потер лицо рукой, только после этого решившись глянуть на лежавшего Миттенхайна. Живой, ржущий, конечно, но вполне настоящий. Рейвен, чтобы удостовериться в этом, тронул его за плечо. Да, действительно, горячее живое тело, зато вокруг рябило и прыгало, то и дело являлись какие-то вспышки.
Рейвен повернулся на бок и несильно ткнул Миттенхайна в плечо.
— Что за хрень? — спросил он чуть подрагивающим то ли от раздражения, то ли от напряжения голосом — сам не понял, чего сейчас было больше.
В общем-то, ответ он уже знал: наркотик, какие-то галлюциногены. Только, вопрос, что, как и когда? И, что тоже важно, зачем? Какие аскорбинки с энергетиком ему сожрать сейчас, чтобы все вернулось на свои места?
— От вас одни проблемы! — прошипел Рейвен. Ему начало казаться, что кровать проваливается куда-то вниз, он вцепился в одеяло сильнее, будто это могло смягчить возможное падение, зажмурился.

Отредактировано Рейвен Чельберг (19.06.2014 19:09:25)

+1

39

Прислушиваться к ощущениям от собственного тела полезно, но чревато последствиями. Например, сейчас Август лежал на спине, зажимал себе рот руками, жмурился, словно от яркого солнца, и смеялся как обкуренный травкой студент, которому весело просто так, без особой причины, и старался отогнать на задний план совесть. Она клевала его в область сердца, словно злая птица, которую вовремя не покормили. А он очень хотел сбежать от нее, просто сбежать и не думать ни о чем: ни об остаточной тоске от смерти человека, которого ты обещал привести к лучшей жизни, ни о проблемах своего тела, которые ему еще аукнутся, ни о том, что будет, если в субботу он не приедет в Дом и не доложит о состоянии дел за прошедший квартал.
Впервые за долгие месяцы захотелось просто лежать. Просто смеяться. Просто быть самим собой. Хотя бы час или сутки, смотря насколько повезло в этот раз. Нейромедиатор вымывается из организма большим количеством воды или долгим сном, но лучше всего было не сопротивляться ему, не пытаться противостоять галлюцинациям, которые видишь.
Утром можно будет вдоволь поколотить предметы мебели в кабинете, затем уехать на службу и провести два часа в дороге наедине с самим собой. Будет время, чтобы придумать оправдания.
— Хрень и есть, — Август перевернулся на живот, едва подавив в себе желание обнять Рейвена за талию. Но энергия в нем бурлила, руки нужно было чем-то занять и он не нашел ничего лучше кроме как колотить кровать. Но и этого ему в какой-то момент показалось мало. Схватив подушку, он крикнул Чельбергу (снова по-польски) "защищайтесь, сэр" и с удивленным стоном сполз на пол с подушкой в руках. Но попыток влезть в драку он не оставил. Снова поднялся на кровать, встал на колени и отразил первый ответный удар подушкой размером поменьше. — Держитесь, недолго осталось.
В прошлый раз, когда пришлось на собственной шкуре познать всю прелесть нейростимуляторов, у него на неделю нарушился цикл сна. Август семь дней не мог сомкнуть глаз, он работал и работал, забывал поесть, сделал все переводы заново, занялся исправлением ошибок в своих первых отчетах и составил методичку по переводу с мертвых языков. Естественно, что Рейвен ее не видел. Он наверняка учил только европейские языки и немного латыни.
В этой истории было только одно но — она случилась почти десять лет назад.
— Если есть проблема — значит, был комплекс причин ее породившей, — Миттенхайна шатало, но он не падал на пол. Сейчас поведение Августа напоминало поведение первокурсника, который долгое время держал себя в ежовых рукавицах, а затем вдруг взял и отпустил. Он смеялся — сухим, словно кашель, смехом, но тут же хватался за нос, который снова начал кровить. Наспех утирая кровь локтем, Миттенхайн в последний раз прыгнул на кровати и упал поперек Рейвена. Нашел на ощупь и сжал его руку. — Черт возьми, Рейвен, вы правда думали, что проблемы могут быть только от вас?

+1

40

А Миттенхайну что? Он ржал. Рейвена на смех не распирало, он просто удивлялся тому, что происходило вокруг, и, блин, самым удивительным были не галлюцинации, а этот самый смеющийся Миттенхайн. От него даже ползучие стены будто шарахались, настолько он был странным объектом.
Рейвен смотрел на него и недоверчиво улыбался, а потом в него прилетело подушкой.
Он аж задохнулся от изумления. Ведь только расслабился, не ожидал ничего плохого!
— Вы сами напросились! — ответил Рейвен по-польски, радуясь тому, что получилось сказать без ошибок, вспоминая попутно, что наверняка не зря Миттенхайн говорит с ним именно на этом языке, а не каком-то другом, ведь он изучил список оценок и предметов, наверняка даже мог наизусть зачитать. Такие обычно могут.
Рейвен схватил подушку и без лишних сомнений и колебаний зарядил ею Миттенхайну по плечу: по голове бить было страшно. Он вообще не знал силы удара подушки, ему никогда, ни разу в жизни не доводилось на них драться. Как так случилось, что все радости в его жизни были другими, а до таких мелочей руки не доходили.
Удары сыпались один за другим, очередь из трех или четырех, но Миттенхайн все отражал, а не нападал сам. Рейвен решил, что ему, должно быть, сложно двигать головой, поэтому он может играть только слегка, хотя сам это действо затеял.
— Недолго — это сколько? — спросил он и негромко засмеялся. Понять, веселится он за компанию или из-за тех веществ, которые ему дал Миттенханй, не получалось.
По стене опять что-то поползло, какое-то зелено-желтое нечто. Рейвен остановился, сидя на коленях на кровати, а потом понял, что завис на этом пятне с ногами, потер глаза.
— Блин.
Миттенхайн тем временем хохотал и стирал с лица выступившую кровь. Рейвен, конечно же, подумал, что это его вина, даже устыдился, но потом одернул себя: даже если и так, это была всего-то подушка. Хотя кто ж знает, насколько сильно она может ударить? Ладно, жить будет, вон, выглядит все еще бодро.
Рейвен прополз чуть вперед по кровати, залег, намереваясь закрыть лицо руками, чтобы переждать это "немного". От травки просто замедлялось время и мозг будто бы начинал работать быстрее, а еще было весело. Тут тоже, кажется, было весело, Рейвен еще толком не понял, вот только вся происходящая вокруг чертовщина его напрягала. Он будто попал в Зазеркалье или Страну Чудес.
Миттензайн рухнул сверху, схватил за руку. Рейвен даже возмущаться не стал, только охнул, когда его живот придавили. За время их знакомства он успел уяснить: чего бы он ни пытался добиться, как бы не воевал за свое личное пространство, всем плевать. Самое противное, что Рейвен понимал — именно так иногда ведет себя он сам. Неужели от этого кто-то может дергаться так же, как он? Да нет, никто никогда не принимал Рейвена всерьез.
Он отпустил подушку, положил свободную руку на голову Миттенхайна, погладил по волосам. Ладно, в самом деле, чего теряться-то.
— Нет, но обычно, если присутствую я и кто-то еще, проблемы всегда создаются с моей стороны. Вне зависимости от того, кто вообще рядом! — фыркнул Рейвен и засмеялся. Наверняка Миттенхайну было не очень удобно из-за его подрагивающего живота, но он не дергался и лежал, даже смеялся вместе. Ах да, точно, у него же совсем сорвало крышу.
Рейвен поерзал еще раз, потом, прекратив поглаживания, несильно дернул Миттенхайна за волосы — просто чтобы привлечь внимание.
— Август, слезьте, вы меня сейчас раздавите, я жить хочу!

+1


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 28.03.13 Замечательный сосед


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC