Практическое Демоноводство

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 28.03.13 Замечательный сосед


28.03.13 Замечательный сосед

Сообщений 41 страница 60 из 64

41

— Не получается у вас жить уединенно, вас тянет к людям, — сделал вывод Миттенхайн, развалившись поперек Рейвена и спиной ощущая его смех.
Проблемы преследовали его соседа по пятам. Иногда он отрывался от них, но те все равно догоняли и кусали за лодыжки ног, полоскали когтями в темном переулке, стучали в дверь незваным гостем с козлиным лицом, радушно встречали в дверях огромного дома, а затем били подушкой и наваливались сверху, затрудняя дыхание и болтая с ним о какой-то ерунде. Август был для Рейвена проблемой.
Было бы неплохо вдолбить в темноволосую голову светлую мысль о том, что дареному коню в зубы не смотрят.
Миттенхайн хмыкнул и временно перестал смеяться, боясь спугнуть странно-приятные ощущения чужой руки на своей голове. Пока что его отпустило и можно было обсудить деловые вопросы, про которые он совсем забыл, пока бегал за вещами, сопровождал Рейвена до ванной комнаты, затем сюда, в его обиталище.
Лежать на ком-то было не очень удобно, но эти ощущения были для Августа в новинку. Прекращать их не хотелось хотя бы из чувства интереса. Ощущения, которые шли через рецепторы и кожу, необходимо было осознать, рассортировать и разложить по полочкам. И все бы ничего, но от пары часов, проведенных в такой позе, случается сколиоз.
Миттенхайн закрыл глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям.
— Хорошо, мы съездим на вашу старую квартиру, только поставьте меня в известность заранее. Нужно будет внести изменения в график, а это сами понимаете, не один человек.
Сказал, и тут же поймал себя на мысли: а ведь правда, все так и есть. Люди для Августа — не живые, одухотворенные существа, а ресурс, черточка в графике, буквы латинского алфавита, сложенные в имена из его записной книжке. Что угодно, только не те, кто сам может влиять на свою судьбу, выбирать путь по жизни или —
... или способны дергать за волосы, сменяя пряник кнутом.
— Рейвен! — Возмущенный вскрик, жесткий бас. Таким голосом обычно преподаватель говорит студенту "прекратите паясничать!". Миттенхайн едва не вскочил, но повинуясь тому же самому интуитивному порыву, который заставил его в свое время ступить ногой на коньячную лужу, лег рядом с правым боком Челберга. И тут же неодобрительно скривил губы — ткань пледа, брошенного поверх шелкового одеяла, показалась ему несравнимо хуже, чем мягкий ворс соседского халата. Август не сразу осознал, что тело все еще знобит, но инстинктивно, не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, прижался к Рейвену голым боком.
И положил голову на плечо, требуя повторить поглаживания.
Он нуждался в этих ощущениях, ему было слишком мало этих рук.
Миттенхайн не понимал, что с ним происходит. Не было четкого плана действий, с того момента, как Рейвен небрежно смахнул стакан на пол носком ноги, все пошло наперекосяк, затрещало по швам. Стена пошла трещинами. Внешне он по-прежнему оставался непробиваемым человеком с железной волей и огромным запасом терпения, но внутри он то цепенел от страха, то чувствовал прилив необъяснимого веселья.
— Какая красивая метафора, — сказал Август, следя за тем, как трещины в стене ползут от пола до потолка, ширятся, затем сужаются, а потом исчезают в потолке. — Знаете, сейчас у вас есть уникальная возможность попросить меня о чем угодно. Или задать любой вопрос, а я на него отвечу.
Он скосил взгляд, вытянул ноги, но обнимать Чельберга так и не решился. Влепит еще пощечину за очередное подозрение в домогательстве.
— Ну как, Рейвен? Есть что-то на уме?
Выслушав ответ, Август поднял вверх руки и поднял вверх два больших пальца.

+1

42

— Человек — тварь социальная, — протянул Рейвен.
Он давно уже принял то, что действительно будет очень страдать и ныть, если в день не поговорит хотя бы с одним человеком. Ладно, если не встречаться лично, но как быть без разговоров по телефону или переписки? Он окружал себя огромным количеством знакомых, с которыми всегда мог найти тему для беседы.
В отличие от таких раков-отшельников, как Миттенхайн, социальный Рейвен угадывался даже по его легкому общению и гибкости, способности подстроиться под ситуацию. Будь он чуточку более несгибаемым, на каком-нибудь этапе знакомства с этим домом наверняка распсиховался бы окончательно. А так — держался, причем очень даже хорошо.
— А не проще тогда вам сказать, когда вы свободны? — спросил он. — Я-то всегда ничего толковым не занят, могу сорваться в любой момент.
Только теперь Рейвен вдруг начал понимать, что, кажется, большую часть времени будет жить в этом огромном доме в одиночестве. Его это нисколько не пугало и не смущало, просто стоило ли переживать сегодняшний ужас, чтобы потом видеться с Миттенхайном... раз в неделю? два?
— Ой! — выдал Рейвен сразу после окрика Миттенхайна, широко улыбнулся и пожал плечами, даже не пытаясь делать вид, что сожалеет о том, что чуть не выдернул клок чужих волос. — Ну... извините!
Да плевал он на сохранность шевелюры Миттенхайна, когда тот, по ощущениям, весил в половину больше него самого. Рейвен был ловким, быстрым, но против тяжестей переть не мог никак.
Миттенхайн слез, но никуда не исчез: лег под бок, прижался, положил голову на плечо, даже смеяться перестал. Рейвен почувствовал, что весь деревенеет, приказал себе не смущаться и тоже сделать что-нибудь эдакое. Вот будто ему плевать на то, что Миттенхайн действительно лезет туда, куда с его отношением к половым связям соваться вообще не стоит, особенно когда имеешь дело с девятнадцатилетним мальчишкой. О, им обоим не повезло, что у Рейвена был самый идиотский возраст, который вообще только бывает у людей.
Он положил руку на голову Миттенхайна и продолжил перебирать волосы, пропускать их между пальцами, прижался щекой ко лбу. Рейвен хмурился, пытался казаться расслабленным и спокойным, а сам опять попал в ситуацию, когда не знал, что думать, делать и куда бежать. Как сложно было признавать, что в голове все же исключительно схемы, в которые обязательно должна вписывать вся картина мира. Шаг в сторону — все, крах всему, нужно срочно перекраивать заранее заготовленные планы и схемы.
Вот только куда? Рейвен лежал, перебирал волосы соседа-психопата и ничего не знал, абсолютно.
— Какое заманчивое предложение, — усмехнулся он. Голос прозвучал нормально, рука на голове Миттенхайна не дрогнула. Рейвен никак, абсолютно никак не выдал собственного нервного напряжения, разве что свободной рукой вцепился в рукав халата, но этого же никто не видел и не знал, только он сам.
Ладно, Рейвен уже смирился с тем, что сегодняшний вечер — это черт знает что. Было очевидно, что никак нормально такое закончится не может. Может, потом Миттенхайн придет в себя, может, он вообще обычно адекватный и не трогающий людей без разрешения.
Рейвена не расслабляло даже подобие северного сияния на потолке.
— У меня сейчас на уме... Мне интересно, почему вы не держите со мной дистанцию и нарушаете личное пространство? — он на всякий случай придержал голову Миттенхайна, чуть крепче прижался щекой, чтобы тот не вздумал извиниться, свалить и ничего не объяснить. Вроде бы, Рейвен даже вопрос правильно поставил и линию поведения выбрал хорошую: это не был вопль о том, что он подозревает соседа в домогательствах, он не отталкивал, а наоборот задержал. Типа, не бойся, дядя, мне правда просто интересно, смотри, я тебя даже до сих пор за ухом чешу.

Отредактировано Рейвен Чельберг (20.06.2014 01:49:17)

+1

43

Мышечное напряжение прошло, тело стало тяжелым. Усталость с плеч и шеи каким-то непостижимым образом спадала с каждым новым прикосновением, с прядями каштановых волос, которые проходили меж пальцев Рейвена.
Август лежал на спине, вытянул руки вдоль тела и просто дышал, слушал едва слышный гул проезжающих мимо машин, краем глаза следил за трещиной, вялотекущей по диагонали потолка с плакатами популярных музыкальных групп и ни о чем не хотел думать. Сомнения и страх оставили его.
— До этой субботы я абсолютно свободен, Рейвен, — почти ласково пробормотал Август. Поерзав на своем месте, он нашел, что положение щеки Чельберга, конечно, удобно, но видеть его лукавые глаза Миттенхайн все же хочет больше, и он, сделав над собой некоторое усилие, поднялся так, чтобы их глаза были на одном уровне. Август несколько не рассчитал приложенные усилия и теперь почти соприкасался с соседом носами. Стало вдруг ужасно неловко, но еще одно неосторожное движение может подвести Августа туда, где он никогда не был, чего очень сильно не любил и с чем не хотел знакомиться ближе при всех прочих равных условиях.
Но он не был дураком и понимал, что если у него такой потребности нет, то у Чельберга она вполне может возникнуть, если не уже.
Какая-то часть Августа была против того, чтобы идти дальше и выяснять "уже" или нет, и это был голос разума. А та часть, что была растревожена полузабытой потребностью о ком-то заботиться уже решительно тянула руку с задней парты. 
Вопрос заставил задуматься, хотя по сути своей был прост и требовал односложного ответа, который бы начинался с "потому что...". Август вздохнул, повел головой в сторону и прижался щекой к щеке Рейвена, отметив, что тот в некотором смысле напряжен. Приложив ладонь к боку соседа, Миттенхайн понял, что не ошибся в своих предчувствиях.
— Должен сказать, я ожидал этого вопроса, но позже и при несколько других обстоятельствах. Мой ответ должен начинаться с объяснения причин, но я не могу говорить об этом с вами с позиции логики и здравого смысла. Зайдем с другой стороны. Вы любите дистанцию и личное пространство, но думали ли вы о том, что нарушая чье-то чужое, то автоматически нарушаете и свое?
Чельберг хотел окружить себя непробиваемым слоем личного пространства, но он забывал, что таким общительным людям как он это противопоказано, и к тому же не очень-то получается долгое время находиться в одиночестве. "Существо социальное". Возможно, но не в случае Миттенхайна. Он вполне мог существовать вне социума, впрягаясь в его стройные ряды в редкие моменты необходимости.
— Я знаю, что вы с вероятностью в девяносто процентов опять задумались о сексуальных домогательствах... 
Тема насильственных сношений была закрыта для Августа в возрасте Рейвена, даже чуть раньше. Демоны, с которыми ему не повезло столкнуться по приезде в Женеву, искали не то новых развлечений для себя, не то новую сферу в своем нелегальном бизнесе. Полуголодный студент с приятной внешностью и манерами человека из хорошей семьи сделал свое дело — Миттенхайна преследовали месяца два, выяснили, что связей в городе у него нет и его никто не хватится, ну и решили опробовать его в деле.
Уже немного позже оказалось, что Август для секса пригоден еще меньше, чем бревно.
Поэтому  — и еще по целому ряду причин — он и запер свою чувственную сферу под замок, решил с ней не связываться, постарался забыть о ней.
Эмоции — это непредсказуемые переменные, даже если они известны, то уравнения из них не составишь. 
— ...Но ваше личное пространство не будет нарушено мной до тех самых пор, пока вы не захотите этого сами. — Август приподнялся на локтях, навис над Рейвеном, чуть нагнулся к нему. Вокруг фигуры Чельберга витали отсветы от всполохов северного сияния с потолка, а к его руке, сжимавшей рукав халата тянулась трещина. Миттенхайн хлопнул по участку пледа рядом с той рукой и внимательно следил за взглядом, за чертами лица. Он чуть подумал и мягко разжал напряженную ладонь, переплел пальцы, попытался расслабить мышцы руки. — Скажите мне, Рейвен, вы этого хотите?

+1

44

— Нам хватит одного заезда: вещей немного, а у вас есть машина. Можно поехать даже завтра, — отозвался Рейвен.
Миттенхайн его раздразнил. Рейвен чувствовал себя неловко и странно, потому что, в общем-то, уже смирился с тем, что личной территории ему не дадут. Он даже уверял себя, что дело в наркотике, не мог же Миттенхайн его обманывать своими вспышками гнева.
Но не вязалось. Рейвен ничего не понимал.
Ему уже самому нравилось поглаживать Миттенхайна по голове, и когда тот начал меня положение, Рейвен почувствовал некоторое разочарование. Никуда сосед не ушел: переместился выше и, так получилось, еще ближе. Рейвен задержал дыхание.
— Я так же легко нарушаю личное пространство людей, — сказал он, понял, что голос звучит до позорного тихо, почти интимно, и постарался говорить немного громче. Сложно быть спокойным и привычно дурачиться, когда рядом лежит абсолютно серьезный человек и держит руку у тебя на ребрах. Непробиваемых стен вокруг себя Рейвен строить не умел, легко велся на эмоции, менялся под ситуацию.
В этой ситуации рядом с ним лежал человек, который явно питал к нему интерес. Рейвену это нравилось, но только теперь, когда внимание не было резким и наскакивающим. Казалось, что происходящее сейчас было вполне закономерно.
Рейвен просто поддавался общей обстановке — и все. Но поддавался.
— Но я умею дать ясно понять, что мне нужно. А ваше поведение... — он замолчал, пытаясь подобрать слова.
Расхождений поведения и слов Рейвен не видел: Миттенхайн обещал, что насилия не будет, он действовал очень осторожно, аккуратно, даже заботливо. Конечно, это была непривычная забота, но ладно, распознать ее получалось.
— В общем, странное, — неловко закончил он. Это слово лучше всего описывало происходящее.
Миттенхайн навис сверху, и Рейвен понял, что пялится на него, краем глаза отмечая, как меняется северное сияние на потолке. Сейчас оно было зелено-пурпурным, слегка подрагивало.
Рейвен сглотнул.
В ситуациях, когда над ним нависали с определенными и однозначными целями, он бывал, причем не всегда нависающими были девушки. Отличалось все тем, что раньше его никто не доводил до состояния, когда хотелось уползти и заорать, что нужно сначала определяться со своими желаниями, а потом лезть к нему, Рейвену. Миттенхайн то ли не понимал, что это ненормально, как он лип к Рейвену, то ли пытался выманить ответное притяжение, но в итоге это все равно начинало раздражать.
— Какой вы догадливый, — Рейвен улыбнулся. — Только это уже меньше похоже на домогательство. Это предложение.
Он посильнее стиснул пальцы Миттенхайна, потянулся вверх, прижался губами к подбородку.
"Только б нос не задеть," — мысль появилась быстро и так и застряла в голове красным предупреждающим знаком. Вроде, Рейвен, ты уже достаточно натворил херни за сегодня, а мужик только что сломал нос, имей уважение.
— Даже больше похоже на просьбу, — добавил Рейвен.
Приподниматься было неудобно. Рейвен рухнул обратно, протянул свободную руку вверх, положил Миттенхайну на шею, погладил. В конце концов, никто его не заставлял трогать соседские волосы пять минут назад, он сам захотел. Рейвен мог его и вовсе сразу скинуть, отправить спать на свою кровать. Ладно, похоже, сам виноват в том, что позволил. Тормозить надо было раньше.
Теперь-то Рейвену и самому не хотелось никуда Миттенхайна сбрасывать — пусть уж с ним. Интересно только, до взрослого мужика действительно что ли не доходит, что вот так себя обычно с людьми не ведут, даже если эти люди общительные и социальные?
Напряжение не спадало, но, в общем-то, некоторое смирение пришло.
Рейвен умел принимать поражение: пусть уж его обнимают, он готов ко всяким там нежностям. Психопаты тоже умеют быть привлекательными. Да и, в конце концов, Рейвену до этого ничего не мешало клеить в клубах всех, кого придется, и обжиматься с ними по углам. Конечно, тогда не стоял квартирный вопрос, но сейчас, раз такая фигня происходит, ему удастся показать, что на права содержанки он не согласен.
Рейвен потянул Миттенхайна на себя, поцеловал, наблюдая за реакцией. Правда, он не был уверен, что сумеет вовремя отползти, если его действия расценят как насилие.

Отредактировано Рейвен Чельберг (20.06.2014 21:12:20)

+1

45

От касания к шее Миттенхайн вздрогнул, но заметить, а тем более почувствовать это постороннему было сложновато. Ладонь Рейвена опускалась от затылка до основания шеи, не делая остановок и пауз, возвращалась, по пути снова гладя ставшие за день чуть жесткими волосы Августа, а он все смотрел на того, кто лежал под ним и — так и не понял, не хотел или не смог себя заставить — смотрел.
Раньше Август никогда не думал в эстетических категориях. Для него было красиво то, что было практично. В его доме действительно нельзя было найти практически ни одной вещи, способной сказать о хозяине хоть слово, но внимательный глаз заметил бы и кресло-качалку на кухне, и окна в пол в треугольной комнате, и разделенную на две зоны комнату, в которой они сейчас и находились. Больше чем анонимность и собственную невыразимость он любил только то, что приносило пользу. Но на деньги ему было плевать — три работы с лихвой могли бы покрыть любые запросы, капризы или спонтанные желания, если бы они вдруг возникли, но все необходимое уже давно было в доме и франки копились на личном счете, дожидаясь своего часа.
Дожидаясь появления в его доме кого-то, кто заставит Августа думать иначе.
Дожидаясь появления Рейвена Чельберга.
Под халатом угадывались очертания хорошо сложенного тела, но своим физическим параметрам Рейвен был явно обязан жизни в постоянном движении — активному общению с людьми, коротким перебежкам от одного клуба к другому и периодическому бегству от проблем. Такой вот оригинальный фитнес. Август вдруг явственно ощутил жар собственного тела где-то в районе лица и того участка кожи, который ласкала ладонь его соседа. Хорошо, что он не догадался включить свет и здесь. Миттенхайн сглотнул подступивший к горлу комок, мотнул головой, постарался выровнять дыхание. Что с ним такое? Ощущения от тела шли будто с задержкой и реагировать на них получалось соответствующе.
— Я никогда не делаю невыгодных предложений, — его собственный голос не дрогнул и не затих, как у Рейвена, но в нем слышалось что-то, дающее понять: еще немного и Миттенхайна окончательно накроет. Держать тело на весу было непривычно и он быстро устал, но сила воли не давала ему упасть на Рейвена — слишком свежи были в памяти воспоминания о том, как его резко дернули за волосы. Глаза блестели. — В том числе невыгодных для кого-либо из нас. В равной степени выгодных.
Долой длинные предложения со множеством второстепенных членов. К черту формулировки, отдающие канцелярщиной и стирающие грань возраста.
Серьезно, если бы его щеки были светофором, Женева надолго застряла бы в пробках.
— Рейвен... — Август начал было что-то говорить, но все слова разом вылетели из головы когда Чельберг поцеловал его. Миттенхайна повело, оглушило от того, что открылось ему, но он чудом устоял. Пальцы судорожно сжали ладонь Рейвена, в голову разом ударили кровь, остатки алкоголя и нейромедиатора. Его новый сосед видимо, решил окончательно свести все чувства Августа с ума.
Ему перестало быть холодно. Миттенхайн видел отражение следов северного сияния в чужих глазах. Он ответил на поцелуй неумело, но так же мягко, как раньше без слов просил гладить по голове, отчасти стыдясь за это, отчасти ничего с этим не делая, давая возможность Рейвену показать себя.
Чельберг понимал в этом явно больше, чем когда-либо понимал и будет понимать Миттенхайн. Интуиция, помноженная на талант сопоставлять одно с другим — все вместе говорило о том, что человек под ним уже делал нечто подобное с кем-то еще.
Клубы, алкоголь, дым от сигарет, разгоряченные молодые тела... переходный возраст.
Миттенхайн всей поверхностью ладони провел вдоль шеи, затем ребром ладони огладил ключицы. У Рейвена не было шрамов, не было поводов стесняться и прятать свое тело. Август ненавидел свою шею и правую руку, но хватка Чельберга отвлекала даже от этого.
Август подался вперед, прикрыл глаза, не разрывая связи между их губами и попытался понять, что же все-таки скрывается внутри его черепной коробки, в той области, которая была ответственна за эмоции и творчество.
Ладонь с ребер мягко легла на бедро, скрытое халатом, скользнула ниже, но остановилась на колене.
Он знал сотни слов на многих языках, но сейчас самых простых почему-то не мог найти.
Он не упал в омут собственных тайных желаний, потому что не имел их.
Он не утонул в нем, потому что отлично умел плавать.
На языке вертелась глупая аналогия с взрывом черной дыры и последующим рождением из нее сверхновой, но Август решил приберечь ее на потом. Когда узнает об астрономии чуть больше.

+1

46

Сложно было понять, неловко то, что Миттенхайн не умел целоваться, или мило. Это точно было странно. Ему ведь было двадцать девять лет, так неужели нигде ни разу не засвербило? Наверняка было дело, только редко, может, Рейвен как раз попал на момент, когда у соседа попросту никого не было, а тут все так завертелось.
На самом деле, Рейвену все-таки было плевать, что там и как обстояло с личной жизнью Миттенхайна, сейчас вот в нее вдруг проник он, Рейвен, причем сам такого не ожидал. Ничего же не предвещало беды!
Ладно-ладно, просто ему действительно не желали ничего плохого, вот Рейвен и не почуял ничего страшного.
Миттенхайну нравилось. Рейвен отстранился, глядя на него из-под полуприкрытых век и слегка улыбаясь. Северное сияние плохо подсвечивало лицо, окрашивало в отблески своих цветов, поэтому понять, насколько кто из них покраснел, было сложно. Сам Рейвен был уверен, что с ним все в порядке, он даже окончательно успокоился. Теперь происходило то, что было ясным и понятным, наконец-то уже появилась определенность. А то, посмотрите на него, лежал, сопел, лапал изредка, как школьник.
Теперь Миттенхайн значительно осмелел: вон, даже лапы распустить успел.
Рейвен услужливо согнул ногу, прижался коленом к боку Миттенхайна, халат сполз с бедра. Он перестал гладить шею, провел пальцами по плечу. Ему хотелось тронуть то, другое плечо, покрытое шрамами, но Миттенхайн до сих пор держал его за руку, а расцеплять захват не хотелось.
— Выгодные предложения, — фыркнул Рейвен. — Никакой выгоды не вижу.
Он действительно ничего такого не видел, даже особого спортивного интереса не было. Рейвену просто хотелось, жутко хотелось внимания, причем так много, чтобы его прямо-таки окружили, что Миттенхайн и делал. По сути, он вообще чуть ли не на задних лапках весь вечер плясал, и почему это стало понятно только сейчас?
А если совсем упростить, то выгодных предложений Рейвен не видел, потому что видел, как на него смотрел Миттенхайн, и этого было достаточно.
Он хотел перевернуться так, чтобы оказаться сверху, но подумал, что так делать не стоит. Ему все еще было в значительной мере страшно вообще как-то проявлять себя, потому что один бог знал, что взбредет в голову Миттенхайну в следующую секунду и где он может узреть насилие. Рейвен не был таким уж нежным любовником, а сейчас замедлялся, специально был до оскомины на зубах обходительным.
— Сегодня мы с вами... м... — он собирался сказать "трахаться", но кто ж говорит такое, когда над головой растекается северное сияние? Даже Рейвену это казалось кощунственным, — особо увлекаться не будем.
Между тем, он потянул Миттенхайна на себя, прижал к себе практически вплотную, носом толкнулся в подбородок, заставляя поднять голову, и несильно укусил за шею. Руку Рейвен все-таки освободил, чтобы можно было погладить шрамы. На ощупь они ничем не отличались от тех, что были у него самого, разве что кожа вокруг бывших ран не была уже такой тонкой.
Не увлечься было несколько сложно. Раньше, чем мозги вернулись на место, Рейвен уже успел зацеловать и облизать всю шею Миттенхайна, схватив его за волосы и вертя головой так, чтобы было удобно, и уже даже перекинулся на это самое покрытое шрамами плечо. Он откинулся назад, пару раз глотнул воздух, пару раз изумленно хлопнул глазами, ослабил хватку. Все-таки команды больше стоило давать себе. Рейвен погладил Миттенхайна по волосам, мягко привлек к себе и опять поцеловал, другой рукой обнимая за спину.

+1

47

"Физиология", — отстранено подумал Миттенхайн, целуя Рейвена чуть глубже и отчаянно пытаясь заставить руки перестать дрожать. — "Это всего лишь физиология".
Разумеется, он прекрасно знал, что с ним происходит. В его голове еще со студенческих времен был заложен курс "эволюционной биологии", который гласил, что чем дольше длится воздержание, тем большими последствиями ему это аукнется.
Он ни разу не смотрел эротическое видео, никогда не целовал девчонок, а сейчас хочет подобраться к запретной черте без последствий для себя. Не имея никакого опыта в сексе, действуя на остаточных рефлексах своего тела.
Идиот. Маслом писаный.
Август мог сколько угодно клеить серьезность, но Рейвен-то понимал, что в нем бьется точно такой же азарт, те же моторные фиксации и инстинкты, только глубоко спрятанные. И сейчас этот растрепанный юркий мальчишка бессовестно их пробуждал. Поразмыслив, Миттенхайн подхватил Чельберга за талию и притянул к себе — просто чтобы был. Целый, здоровый и рядом с ним, а не где-нибудь еще.
— После, Рейвен, — хотелось сказать что-то еще, какую-нибудь нравоучительную сентенцию из разряда тех, которыми в свое время Августа пичкал отец. Вроде "не беги вперед паровоза задрав штаны, будет тебе выгода, но позже" или "не сейчас, так потом почувствуешь эту самую выгоду, голова твоя лохматая, умей терпеть. Всему свое время", но он не мог этого сделать в силу ряда объективных причин.
Во-первых, для того, чтобы складывать из букв слова, а с помощью слов сформулировать нравоучение, требовался рот. Свой собственный, свободный от чьих бы то ни было губ и желательно не занятый попытками оные губы целовать.
А во-вторых, у Августа попросту отсутствовало желание прямо сейчас объяснять Рейвену очевидные вещи. К тому же, невозможно пытаться втолковать что-то разумное человеку, который смотрит на тебя так уверенно, так нагло и так по-свойски, что ты открываешь рот, хватаешь ртом воздух и забываешь, что собственно сказать-то хотел.
Свет от фонарей пожрали плотные шторы, но света все же хватало чтобы разглядеть игру теней на оголившемся бедре. Миттенхайн судорожно вдохнул, ладонь тут же прошлась по чистой коже, скользнула вниз и, касаясь только подушечками пальцев, огладила бедро с внутренней стороны снизу вверх.
Миттенхайн даже не догадывался, что его собственное сердце работает сейчас как молотобоец кувалдой. Медленно, растянуто во времени, но каждый удар был тяжел и эхо от него было столь сильно, что колыхало северное сияние на лице Чельберга, заставляя Августа изредка ошибаться с местом назначения и целовать не рот, а скулы.
Рейвен был не таким медленным и робким, словно стесненным в движениях, он мог быть жестче, решительнее, резче. По природе своей он не лидер, но провокатор из него получился бы на диво замечательный. И Миттенхайн убедился в этом на собственном опыте. Полезный он для него или нет — решит время и история, если их с Рейвеном дорожки не разойдутся после сегодняшнего прецедента.
Август не сможет прийти к соглашению со своим внутренним миром, пока Рейвен оставляет на чувствительной коже шеи свой след.
— Я понял, — команда "отставить" была передана в мозг и готовилась к исполнению, но в последний момент была отменена самим Рейвеном. Август задрал голову, крепче вцепившись  пальцами в бледное от света северного сияния бедро. Внутренний мир Миттенхайна тут же завопил во всю мощь голоса разума. А сам Август охрипшим голосом вышептал короткое ругательство на немецком и облизнул пересохшие губы.
Невозможно было закричать "хватит, остановись", пускай рот теперь был полностью во власти Августа, немыслимо было дать пощечину, чтобы Рейвен прекратил задевать проклятые, ненавистные, неизвестно кем оставленные шрамы. Логика событий требовала расставить переменные в правильном порядке, отдать главную роль тому, кто этого действительно заслуживал.
Шрамы горели огнем от прикосновений острого во всех смыслах языка. Миттенхайн войдя в раж случайно зацепил губы Рейвена зубами и, спеша убрать возможную кровь, принялся зализывать ранку. Затем он рухнул на кровать, подхватил Рейвена за талию, резким движением усадил на себя, расставив его колени по бокам и тяжело дыша. 
Чельберг мог праздновать победу.

+1

48

Рейвен, в общем-то, действительно собирался остановиться.
Духу переспать с Миттенхайном ему вполне хватало — для этого просто нужно было иметь многократный опыт секса с незнакомцами. Проблема состояла в том, что Рейвен не представлял, как вести себя дальше. Как-то он спал со своей подругой, на утро было страшно неловко: они делали вид, что ничего не было, а Рейвен, стоило ему что-то сказать, видел в своих словах намеки на прошлую ночь. Конечно, его отпустило где-то через неделю, но это время, по его меркам, было ужасно длительным и напряженным.
Когда Рейвен успевал подумать, в его голове сиреной выло "останови-и-ись!", но то и дело резко обрывалось: Миттенхайн то гладил его по бедру, то углублял поцелуй, то хватался за него так, будто боялся рухнуть.
Наверное, правда боялся.
Миттенхайн не останавливал, он перестал быть серьезным, выражение лица его было ужасно соблазнительным. Как мужику с абсолютно каменной физиономией удалось такое сделать, понять было сложно, но Рейвену это ох как нравилось.
Потом Миттенхайн укусил его за губу. Это произошло так неожиданно после достаточно робких и скованных движений, что сначала даже не осозналось, а потом прямо-таки оглушило. Рейвен зашипел, содрогнулся, вцепился в плечо, прижимая Миттенхайна к себе вплотную, и не дыша, а его губы уже облизывали. В глазах тут же потемнело, северное сияние на потолке на пару мгновений будто бы погасло, а потом, мигнув, вернулось обратно.
Оно светило сверху, подсвечивало лицо Миттенхайна, его приоткрытый рот, растрепавшиеся волосы. Рейвен готов был руку на отсечение дать, что его сосед покраснел, просто свечение северного сияния было зеленым, оно идеально скрадывало смущение.
Надо было взять на заметку эту прекрасную романтичную наркоту, на ней бы такие бабки сколотить получилось!
Рейвен уперся руками в грудь Миттенхайна, с силой нажимая, погладил, облизал губы. Нет, серьезно, что они будут делать завтра? Утро обещало быть жутко неловким. Рейвен усмехнулся, мотнул головой. Утро будет потом. Пока что он наклонился и губами проследил полоску света, отражавшуюся на груди Миттенхайна, замечая, что тот и толще, и настолько явно сильнее его самого, тощего, хоть и равного по росту. Сидеть сверху невероятно заводило.
Рейвен слегка прикусил сосок, одной рукой повел ниже, чувствуя под пальцами ребра. Не сдержавшись, он поерзал, зажмурился от ощущений и тут же метнулся обратно к лицу Миттенхайна, впился в его губы. Старания успокоиться проваливались. Рейвен, кусался, целовал быстро и отчаянно, будто это не он изначально сопротивлялся, кричал и вжимался в стены, чтобы избежать телесного контакта. Ему срочно нужно было сорвать халат, но руки путались в рукавах, узел на поясе поддавался с трудом. Дышать тоже было трудно.
Рейвен, понимая, что никак не справится с руками, если срочно не успокоится, уткнулся носом в плечо Миттеннхайна, втянул воздух, прикусил ключицу и только тогда справился с узлом. Уследить за траекторией полета халата он даже не пытался.
Своего тела, каким бы худым оно ни было, он никогда не стеснялся, вот и сейчас даже дал несколько секунд на оценку, выпрямившись, а затем опять наклонился за поцелуем.
— Ш-ш-штаны, — тихо прошипел Рейвен в губы Миттенхайну, но добраться ни до ремня, ни, тем более, до ширинки пока что не мог. Халат он снял исключительно из своих животных желаний прижаться кожей к коже, что теперь и делал. Пряжка больно упиралась в живот, Рейвен ерзал, но даже не пытался себя убедить, что подается бедрами вперед только для того, чтобы принять удобное положение.
Передумывать и идти на попятный, как собирался до этого, Рейвен не собирался.
Он дернул Миттенхайна за плечи на себя, заставляя сесть, съехал чуть ниже по бедрам. Одну руку Рейвен закинул на плечи, другой принялся дергать пряжку ремня. Северное сияние тем временем, как оказалось, блестящими потеками сползло на стены, складываясь в узоры, напоминающие калейдоскопом. Что творилось на потолки, времени смотрел не было. Рейвен неотрывно смотрел Миттенхайна в глаза и быстро-быстро прижимался к его губам короткими поцелуями. Сердце долбилось в груди, почти делая больно, калейдоскопические узоры пульсировали в его ритме.
Пряжка наконец-то поддалась, Рейвен закрыл глаза, выдохнул почти облегченно и коротко улыбнулся.

Отредактировано Рейвен Чельберг (21.06.2014 23:46:20)

+1

49

Он ведь специально это делает — культивирует в себе образ бесшабашного парня, готового на любой сумасшедший поступок. Этакий неблагонадежный элемент, цель которого устроить диверсию и скрыться скорее, чем ему успеет прилететь по голове. Провокатор, который любит внимание и абсолютно точно, честно-честно не хочет нести ответственности за произошедшее по его вине.
Так вот, пускай радуется — провокация сработала. Об ответственности речи не идет.
Миттенхайн, честное слово, окончательно запутался в том, кто кого дезориентирует больше. Он пытался вспомнить, когда сорвался и потерял над собой контроль, что на его самый первый вопрос ответил Рейвен и ответил ли на него положительно, силился, очень старался, но не получалось. Да это и не имело значения.
Сам Рейвен был главнее, нужнее, важнее любых слов и вопросов. Август чувствовал, он был почти уверен в том, что его сосед, точно так же как и он сам, не собирался доводить себя до такой черты, но он слишком долго ходил по краю и теперь, наконец, сорвался, утянув за собой Миттенхайна.
Тот, кто слишком долго ходит по краю  обязательно сорвется, не может не.
Тело отозвалось на ласки Рейвена хриплым «да» растянутым во времени.
Миттенхайн ерзал по жесткой ткани пледа, старался без помощи рук, движениями бедер и плеч сбить его на пол, но терпел фиаско. Короткий ворс как никогда колол чувствительную кожу Миттенхайна, которому хотелось лежать на прохладном шелке одеяла, а Рейвен не почувствовал дискомфорта потому что был в халате.
Ключевое слово "был".
Увидев перед собой обнаженное тело молодого мужчины, Август распахнул глаза и задохнулся, разом онемев. Даже краска на несколько мгновений схлынула, вернув лицу привычную бледность. Пока Рейвен с огромным трудом стаскивал с себя халат, Миттенхайн глаз не мог от него оторвать. Двигаться и что-то делать он не мог тоже.
Покончив с халатом,  Рейвен несколько секунд оставался недвижим. Смотрел на Августа сверху вниз, но в глазах не было превосходства победителя, было только желание и смирение с ситуацией, в которой угораздило оказаться. Он давал Августу время привыкнуть к себе, оценить фактуру тела.
Набивал себе цену? Неприкрыто торговался? Приглашал? Пожалуй, последнее.
— Иди ко мне, — только это и получилось сказать в перерыве между короткими жадными поцелуями. Он чувствовал тепло чужого тела, повторял движения бедрами за тем, кто действовал более уверенно.
Когда Рейвен отстранился, Август жадно облизал губы и сглотнул комок слюны. Оказывается, он несколько секунд не дышал, забыл, что вообще надо, что телу предписано выполнять эту функцию неосознанно, на уровне подсознания. Удивленный, даже чем-то шокированный взгляд быстро сменился темным, цепким взглядом человека, который никогда не видел ничего подобного тому, что только что открылось ему. Но теперь Миттенхайн узрел, осознал свои ошибки и хочет немедленно заняться их исправлением.
Худоба Рейвена, его беззащитно выпирающие ключицы и мягкая на ощупь кожа вдруг показались Августу лучшим, что он когда-либо видел, ощущал, чувствовал руками.
Рейвен был первым мужчиной, которого он видел обнаженным. 
И это, черт возьми, Августу нравилось.
Когда он ощутил прикосновение влажных, разгоряченных поцелуями губ на своем теле, то не смог сдержать судорожного вздоха. С правого виска на скулу стекла первая струйка пота. Скрыть, скрыть рвущийся наружу глухой стон! Август судорожно отвел руку от оголенного бедра Рейвена, поднес ее ко рту, сильно укусил область запястья. Не помогло, он только сильнее возбудился.
Запястье Чельберга и сгиб локтя были обласканы робкими поцелуями. Август рефлекторно двинул бедрами, чуть приподняв их над кроватью. А брюки вдруг стали на несколько размеров меньше, жали в области паха, доставляя дискомфорт. Их наличие не понравилось и Рейвену.
— П-понял, — коротко ответил Август едва слышным шепотом, но прежде чем приступить не сдержался и провел кончиком языка вдоль нижней губы соседа. Рейвен так быстро целовал его, что Август не успевал толком среагировать. Только он тянулся к губам Чельберга, как тот ускользал, а затем так же быстро возвращался и повторял поцелуй.
Пряжка ремня наконец поддалась. Август улыбнулся взглядом, празднуя эту маленькую победу вместе с Рейвеном.
Уверенно схватив его за плечи, Август перевернул Чельберга на спину, впился в его губы долгим поцелуем, а сам тем временем привычным движением расстегнул ширинку и кое-как стянул с себя брюки. В отличие от эксцентричного соседа он хотел точно знать, где будет находиться предмет его гардероба утром и вместо того, чтобы швырять куда попало, Август коленом спихнул брюки на пол. Затем механически стащил брифы. Слава богам, он успел снять носки раньше, чем оказаться в этой комнате.
Даже обнаженный Август не выглядит уязвимым или незащищенным. У него не идеальный пресс, но мышцы освещает та самая полоска северного сияния. Кроме шрамов на торсе нет ни родинок, ни других отличительных примет. Он навис над Рейвеном, с шумом втягивая воздух сквозь сжатые зубы, решительно не понимая, что делать дальше, как действовать, куда направить энергию.
— Рейвен, — выдохнул Август, отстраняясь и переводя дыхание. В одном имени содержалась масса всего. И "Рейвен, пожалуйста, останови меня пока не поздно", и "Рейвен, я не знаю что делать дальше, помоги мне", а еще могло быть "Рейвен, сделай это за меня". Тело снова среагировало быстрее головы и вот уже Август сам восседает на Рейвене, ощущает под собой что-то горячее, обжигающее его собственную кожу. Шипя, он прикусил губу, заставил себя прекратить рваные толчки бедрами. — Рейвен, — выстонал Миттенхайн, вновь усаживая на себя обнаженное тело человека, с которым был знаком всего несколько часов, и гладя его бедра совершенно пересохшими ладонями.
Он знал о Чельберге все, что смог выцарапать из скупых колонок с цифрами успеваемости. Отчеты по делам из Дома тоже помогли узнать о прошлом этого человека поближе. Но самого Рейвена еще только предстояло открыть.
И Миттенхайн вдруг очень пожелал, чтобы кроме него этого больше никто не делал.

Отредактировано Август Миттенхайн (22.06.2014 02:39:54)

+1

50

Миттенхайн оставался все таким же нежным, это было почти пугающе.
Главное, что самообладанием больше и не пахло. Сомнений в себе никогда не возникало, но когда лежащий под тобой взрослый мужик стонет и кусает свою руку, это доставляет такое невероятное удовольствие, что, пожалуй, не будь Рейвен таким самовлюбленным всегда, он бы возгордился собой сейчас.
А так, казалось, все было закономерно.
Рейвен опять лежал снизу, — чертов плед, он и был таким колючим?.. — а Миттенхайн наконец-то снимал с себя штаны. На пару мгновений показалось, что к нему опять вернулась уверенность, сейчас он все возьмет под контроль, сграбастает Рейвена... а нет, показалось. Такой растерянности на лицах взрослых людей видеть еще не доводилось. Отвратительный материал пледа тут же отошел на второй план.
Чтобы как-то поддержать, Рейвен протянул руку и погладил Миттенхайна по плечу, а потом, не сдерживаясь, зарылся пальцами в волосы. Миг — и он снова сверху.
— Август, — прошептал Рейвен, не зная, как еще отвечать, когда его зовут по имени, особенно когда зовет человек, лежащий под тобой. И сидящий на тебе тоже, до этого, но в тот момент сообразить вообще не удалось. От движений Миттенхайна перехватывало дыхание, дышать нормально получалось только сейчас.
Положение, в котором находился Рейвен, было бесконечно неловким. Мозг включился ненадолго, чтобы его оценить, пока сам Рейвен прикусывал кожу на груди Миттенхайна.
Во-первых, его сосед, Наблюдатель, любовник, какие-он-там-еще-ачивки-приобрел, явно не знал, что там и как, иначе не вел бы себя так неловко. При всей его внешней убедительности, с движениями у Миттенхайна была какая-то беда. Ладно, об этом можно было бы поспрашивать потом.
Во-вторых, одними облизываниями шеи тут уже не обойтись. Рейвен не сдержал движения бедрами, застонал, подался вперед, мазнул своим животом по животу Миттенхайна. Рукой он тут же вцепился в плечо, согнулся, тяжело дыша, будто бы не лежал все это время, а бегал.
В-третьих... вот что за несправедливость, почему ему приходится решать, кто кого?!
Рейвен поднял голову, глянув мутными глазами на лицо Миттенхайна. Его хотелось срочно и прямо сейчас, но этот мужик настолько явно был девственником, что Рейвен даже терялся. Может, конечно, от девушек Миттенхайну перепадало, но тогда он бы вел с себя иначе. Каким таким чудесным образом можно было ни с кем не спать до двадцати девяти, оставалось загадкой. ВСе это как-то не вязалось между собой, какзалось странным...
Рейвену вообще было не до того.
Итого они имели невозможную из-за состояния Рейвена подготовку Миттенхайна и невозможную подготовку Рейвена из-за неумения, соответственно, Миттенхайна. Чудесно.
Он вдруг понял, что в его распоряжении есть два варианта, один из которых ему не нравился, а второй выглядел вполне себе приемлемым.  Рейвен почти лег сверху, еще раз подался бедрами, опять, не сдержавшись, застонал и прихватил мочку Миттенхайна губами. У него срывалось дыхание, он больше судорожно дышал, чем целовал за ухом или оттягивал кожу. Одной рукой Рейвен оперся о кровать рядом с головой Миттенхайна, мазнул пальцами по волосам.
— Все хорошо, — шепнул он на всякий случай, хотя, в общем-то, просто констатировал факт, что им обоим действительно очень даже неплохо.
Свободной рукой Рейвен обхватил оба члена и двинул вверх-вниз.
Умение дышать тут же пропало. Оказалось, что желание было настолько сильно, что Рейвен на некоторое время просто отключился, только громко дыша, жмурясь и работая рукой, все ускоряя и ускоряя темп. Ему ужасно хотелось целоваться, но вместо того, чтобы потянуться к губам Миттенхайна, он уткнулся лбом в плечо и с хрипом выталкивал из себя воздух.
Удерживать себя на локте было все сложнее: все тело содрогалось, колени тряслись, опорная рука то и дело норовила что-нибудь сжать и хватала воздух. Рейвен сделал над собой усилие, сел, перенес весь свой вес на Миттенхайна. Так было немного удобней, только теперь было видно его лицо. Интересно, ему вообще хоть раз раньше приходилось попадать в ситуации, когда настолько была ощутима собственная развратность? Кажется, нет.
Рейвен свободной рукой нашел ладонь Миттенхайна, переплел пальцы — и тут же закусил губу, запрокидывая голову и немного выгибаясь.
"Вот блин. Я кончил ему на живот. Как неловко, — очень нерационально подумал Рейвен, когда, наконец, смог снова сфокусироваться на Миттенхайне. Будто бы до этого все было нормально и "ловко", в порядке вещей. — Хотя он тоже. Ладно".
Когда кульминация настала у Миттенхайна, он как-то даже и не заметил: был слишком занят собой. Горло болело то ли от резкого и частого дыхания, то ли от стонов, причем Рейвен очень надеялся на первое, иначе "как неловко" в его сознании выросло бы еще на одно деление.
Северное сияние, как и переливающийся калейдоскоп, куда-то пропали. Рейвен сидел на Миттенхайне, ошалело смотрел на его лицо и восстанавливал дыхание. Теперь он не очень знал, что делать, потому что по обычному сценарию должен был одеться и выдвинуться к выходу, не оставаясь на завтрак.

Отредактировано Рейвен Чельберг (22.06.2014 04:39:06)

+1

51

Шелк сделал свое дело — Миттенхайн наконец-то расслабился и перестал ерзать. Рецепторы перестали воспринимать внешние раздражители и целиком сосредоточились на источнике куда более приятных ощущений. Кожу жгло огнем, Августа будто опустили в кипяток и медленно помешивали в его котле воду, изредка добавляли специй из укусов и поцелуев по груди и приправ из стонов.
Господи боже, Чельберг божественно это делал.
Август увереннее обхватил бедра Рейвена, сперва положил ладони на поясницу, но затем сосед качнул бедрами — и мир вокруг Миттенхайна треснул.
В голове закрутилась какая-то околоэротическая муть про электрический ток, прошивший тело секретаря в тот самый момент, когда их животы соприкоснулись, но пока он соображал о ее точности и соответствию ситуации внизу  живота скопилась и сдавила внутренности приятная тяжесть. Раньше подобные ощущения Август списывал на долгое отсутствие душа и при первых же признаках зуда в паху немедленно шел мыться. Но теперь он узнал о себе кое-что новенькое. Не забыть бы поблагодарить Рейвена за помощь.
Но потом, все слова потом, сейчас важны действия.
Август поставил ступни на кровать, согнул ноги и плотно обнял ими бедра Рейвена. Когда тот скользнул рукой куда-то ниже пояса, на переферии сознания зародилась слабая надежда на то, что этот верткий парень с потрясающим грудным голосом просто обласкает себя рукой — и на этом все кончится. Сам ведь сказал "увлекаться не будем".
Но ловкие пальцы вторглись в личное пространство Августа, прорвали все охранные кордоны, выставленные самообладанием Миттенхайна и заставили его выстонать имя Рейвена снова — на этот раз голос все же предательски дрогнул, а инстинкты окончательно проснулись и повели тело по пути, который был ведом только им. Рейвен работал рукой, Миттенхайн вскидывал бедра все выше и чаще, чувствовал учащенное дыхание и почему-то оно било по ушам с силой морской волны в период прилива.
— Лучше не бывает, — выдохнул он на ухо Рейвену и провел ребром языка вдоль ушной раковины, зацепил мочку уха и принялся лизать ее кончиком языка так, будто зубы Миттенхайна успели и там побывать. Он не чувствовал своего тела ниже пояса, там все горело и жгло — умом он понимал, что это не то, чего они оба хотели. Они могли бы зайти дальше, но Миттенхайну не хватало опыта, а Рейвену — желания взять на себя роль актива.
— Еще, — просил Август хриплым шепотом, чувствуя странные пульсирующие ощущения в паху. С лица градом катились капли пота, в голове билась лишь одна мысль. Та самая просьба. — Рейвен, еще...
Но Чельберг его то ли не слышал, то ли сознательно игнорировал. Он действовал так, как диктовало его разуму тело. А оно было напряжено и остро нуждалось в разрядке. Август сжал пальцы на ягодицах Чельберга, оставляя там следы легких царапин. Грудь мерно вздымалась и опускалась, словно никто не сидел сейчас на нем, обнаженный и не ласкал его там, куда он сам старался не заглядывать от греха подальше.
Рейвен смотрел на него, он был на грани. Миттенхайн солидаризировался с ним раньше, чем Чельберг кончил — все же у него, девственника, реакция шла быстрее. Ему было плевать на капли спермы на своем животе. Он не видел больше северного сияния. Оно целиком ушло в тело Рейвена и теперь он будто бы светился изнутри.
Свободной рукой Август огладил грудь Чельберга, сжал большим и указательным пальцами возбужденный комок плоти, несмело двинул бедрами в сторону, словно хотел сбросить с себя юное тело.
Они несколько минут просто лежали. Август чувствовал, что кульминация, она же развязка наступили. Теперь уже растерялся Рейвен. Перво-наперво, нужно внушить ему мысль, что он все сделал правильно и может не беспокоиться за то, что его выставят за дверь. Но в груди гулко екнуло сердце, сообщая очевидную мысль: ау, Рейвен уже здесь!
"Не согласен на роль содержанки, значит", — Миттенхайн улыбнулся, не осознавая, насколько по-виктимски сейчас выглядит. Не беззащитный, нет, но сразу видно, что достаточно заставить его расслабиться, чтобы ебать всем районом. Он собирался сдержать свое слово и не будет ни предлагать, ни провоцировать Рейвена. Равно как и собирался избавиться от нейромедиатора, дающего странный побочный эффект.
Миттенхайн положил ладони на спину, заставил Рейвена лечь на себя. Когда их тела соприкоснулись снова, Август выдохнул так, будто ему со всей дури залепили в солнечное сплетение.
— Все еще хочешь остаться?
Он любовался отсветами на ягодицах Рейвена, но решил, что хорошего понемногу и укрыл обоих шелковым одеялом, под которым обнаружилась шелковая же простыня. Август сцепил пальцы на горячей пояснице. Почему-то отрицательного ответа он боялся больше, чем мог себе представить когда-либо.

+1

52

Сбежать нужно было, причем еще тогда, когда Рейвен только стал замечать за Миттенхайном странное поведение. Моментов для побега было много, оставалось ими воспользоваться, но он все тормозил, присматривался и вел себя по-идиотски. Ждал, кажется, что же будет дальше. Дождался.
Миттенхайн притянул Рейвена к себе. Ладно, бывал и такой вариант, когда некоторое время лежишь, а потом тихонько выбираешься и все-таки сваливаешь из чужой постели. Моментов для побега было много, уйма просто. Не обязательно пытаться улизнуть сейчас.
Рейвен немного поморщился, но не от соприкосновения тел, а от того, что, кажется, предполагалось, что спать они будут без похода в душ.
"О боже, да ладно тебе, утром сполоснешься".
Это было лишним временем, проведенным в этом доме. Еще несколько минут на душ, а там можно и на завтрак остаться, а Рейвен давно для себя определил, что никаких завтраков допускать после ночи не стоит ни в коем случае.
Он вздохнул, сунул одну руку под шею Миттенхайну, внимательно разглядывая его лицо.
Вообще, предполагалось, что его сосед сейчас встанет с непроницаемой рожей, поправит волосы и пойдет восвояси, но никак не будет укрывать их обоих одеялом. Рейвен, хоть и собирался сбежать из этого дома, с некоторым унынием подумал, что ему предстоит еще спать на этой кровати и осознавать, что в первый же день он кувыркался на ней с хозяином дома.
"Отсто-о-ой!" — Рейвен потер глаза пальцами.
— До первого летящего в меня предмета, — он отнял ладонь от лица, глянул на Миттенхайна и улыбнулся. — А пока что — да, я здесь.
Ему показалось немного странным, что Миттенхайн, упорно называвший его на "вы", вдруг резко перешел на "ты". Причина была очень очевидной, более чем, но Рейвену все равно представлялось, как его сосед встает с непроницаемой рожей с кровати, поправляет волосы...
А нет, точно, эта идея уже провалилась, все пошло не так, Миттенхайн вел себя странно — в другою сторону странно, а не в ту, в которую Рейвен уже видел.
Что там дальше по списку? Обниматься всю ночь?
Рейвен скатился с Миттенхайна, — очень аккуратно, чтобы тому все же не долбануло в голову, что от него бегут, — переполз чуть повыше и остался лежать слева. Для общего удобства пришлось поерзать, но руку выдергивать он не стал. Миттенхайн так и остался лежать на его плече, как Рейвен положил его пару минут назад, более того, оказался обнят поперек груди. В конце концов, чего мелочиться, раз уж оно все так получается?
Хотелось спросить, а не от действия ли наркотика его так накрыло, но Рейвен держался и не говорил об этом ни слова. Пожалуй, услышь он что-то подобное, он бы точно оскорбился или даже обиделся.
— Ты меня спровоцировал, — протянул Рейвен и, чтобы его слова не прозвучали откровенным обвинением, поцеловал Миттенхайна в лоб. Мол, видишь, я тебя раскусил, но я все равно не против. Приступы нежности были для него нормальными, особенно после недавнего близкого физического контакта. Рейвен бы не удивился, окажись так, что объятия больше нужны сейчас ему, чем Миттенхайну. Но все же именно этим поцелуем он прощал, а не требовал ласк или чего-то подобного.
Нужно было решить вопрос оплаты — особенно теперь, после того, как они переспали. Но не говорить же об этом сейчас?
Рейвен вдруг окончательно понял, что действительно остается: его размышления по поводу следующих дней строились с точки зрения жилья в этом доме. Более того, он даже принимал возможность того, что на провокации Миттенхайна можно будет вестись и дальше...
Вот блин. Заселился, называется.
— Короче, я остаюсь. Но жить на твои деньги я не согласен, я буду чувствовать себя обязанным, — Рейвен задумался, а потом поморщился. — Ладно, потом это обсудим, чего это я...
Голос все еще хрипел, тело было приятно расслабленно, а кожа на заднице немного зудела — он решил, что в какой-то момент не очень удачно проехался по пледу, просто не заметил этого.

+1

53

— Очень хорошо, Рейвен, — отозвался Миттенхайн на польском. А сам подумал: та ручка, которая едва не прилетела в лицо его соседу — она разве не считается? Про нее просто забыли? Или Рейвен обнулил свой счетчик после того, как лег с Августом в одну постель? Если так и есть, то в числе его характеристик в папке с желтым маркером первым делом появится запись "благородный" или "легко прощает". со знаком вопроса, разумеется. Полученные впечатления предстояло переработать в информацию. — В тебя не прилетит ни один предмет в этом доме, но будь благоразумен, соблюдай технику безопасности когда находишься на улице — за весь остальной мир я поручиться не могу.
Ему придется. Опасность подстерегает на каждом шагу, а Чельберг в группе риска. Но он не узнает о том, что за ним теперь будут следить. Глаза и уши Миттенхайна будут незримо присутствовать в жизни бывшего наркодилера.
Еще одной человеческой потери Август может не выдержать. Если с Рейвеном что-то случится — один бог знает, что сотворит тогда вулкан  эмоций с обычно спокойным и уравновешенным разумом. Разумом рисковать сейчас никак нельзя. Без его способностей Дом не сможет справиться с участившимися самоубийствами. Конечно, думать так было слишком самонадеянно для человека, но Август никогда не воспринимал себя как представителя данного вида. Глубоко в душе — возможно, но там же жила и обида на того, кто родился позже, о украл непредназначавшиеся ему способности.
Способности, которые ему только вредят.
Он не заметил как сбился с вежливого "вы" на почти панибратское "ты", но когда осознал, то с трудом сдержался от гневного возгласа вслух. Помогло присутствие рядом Рейвена, который сполз куда-то рядом, оставив после себя странное ощущение пустоты и внезапная мысль: "сбиваться" после алкоголя, нейромедиатора и ласк — это нормально. Телу нужно сбрасывать напряжение точно так же, как и эмоциям нужно давать выход в моменты наивысшего стресса.
У людей такое часто бывает. Особенно у тех, кто двадцать четыре часа в сутки держит себя в ежовых рукавицах служебных инструкций и чья личная жизнь ограничивается... нет, она вовсе отсутствует.
Но "Август Миттенхайн — человек" звучит все равно смешно.
Миттенхайн посмотрел на потолок. Тусклые отсветы уличных фонарей отсвечивали узкими полосками на музыкальные постеры. Северное сияние окончательно пропало. Это почти вызвало досаду.
— Спровоцировал? Я? — Задавать вопросы подобного рода было для Миттенхайна несвойственно, но сейчас он удивился и реплика только подтверждала искренность эмоции. Он крепче приобнял Рейвена, ладонью мягко водил по по боку сверху вниз. На лбу все еще ощущались чужие губы. Но продолжать дискуссию на тему "кто кого и почему так вышло" было пока преждевременно.
Потом, если у Рейвена снова возникнет потребность в объятиях.
Миттенхайн их с величайшей готовностью обеспечит.
— Рейвен, но я не хочу брать с тебя деньги за жилье, — Август вполоборота повернул голову, слегка нахмурил брови, что на языке его тела означало наивысшую степень смущения. Заговорил на английском. Снова сбился на "ты", что ж такое. — Но ты можешь купить в мой кабинет новую лампу и бутылку коньяка, которую я разбил.
Все честно, Чельберг может считать это сделкой. Он оплачивает материальный ущерб, который был им же и вызван, а Миттенхайн затем обеспечивает новые поводы для взыскания компенсаций. Не то, чтобы Августу нравилась подобная система, но плату за жилье он не мог принять ни при каких условиях. Только взыскивать материальный ущерб.
Некоторые особенности работы на Дом все-таки въедаются под кожу, становясь вторым слоем.
Потом? Миттенхайн приподнялся на локтях, не отведя до конца ладонь с зажатым в ней одеялом и выставляя напоказ рельеф его бедер и живота со смазанными каплями вязкой жидкости.
Ну конечно, а он все гадал, о чем же они говорили.
Таким хриплым шепотом как у его соседа и правда можно заставить забыть о чем угодно. Август кивнул, наклонился, коснулся губами губ Рейвена и встал с кровати.
— Потом так потом.
Август не стеснялся своего тела, поэтому не спешил одеваться. Он поднял с пола брюки, небрежно бросил их к выходу, надел нижнее белье. Халат аккуратно повесил на спинку стоящего рядом стула, оглянулся. Рейвен выглядел расслабленным и умиротворенным. Самое время пожелать спокойной ночи и уйти к себе.
На губах Августа все же заиграла тень улыбки когда он сказал:
— Если хочешь, душ полностью в твоем распоряжении. Подумай над этим, я пойду первым.
И вышел.

Отредактировано Август Миттенхайн (23.06.2014 22:35:51)

+1

54

— Ты! — без всяких аргументов заявил Рейвен и ткнул Миттенхайна пальцем в грудь. Разумеется, он поддержал эту беседу на польском, хотя не до конца был уверен, что сможет сказать все правильно. — Спровоцировал, а я повелся.
Ему было хорошо. Рейвен, против своего обыкновения, не рассматривал все вокруг, не обратил даже внимания на постеры — всего несколько минут назад было еще не до того, а теперь было уже лень.
— Бутылка коньяка, — горестно вздохнул Рейвен, — какое расточительство.
По поводу покупок он ничего не сказал. В планы Рейвена входило все-таки как-то впихнуть деньги, потому что он осознавал: эта комната стоит дороже десяти ламп, а такие количества Миттенхайну явно были не нужны. Предстояло как-то изворачиваться, что-то делать... до того момента, пока вертеться не надоест. Рейвен всегда был легким на подъем: стоило ему устать, он срывался с места и уходил. Вот и здесь его абсолютно ничего не задержит, если он себя действительно почувствует содержанкой.
Миттенхайн приподнялся, поцеловал Рейвена и встал. Конечно, это должно было произойти по всем схемам, но раньше.
— Куда? — машинально спросил Рейвен и тут же получил ответ. Перед этим он успел даже немного смутиться: какая разница, куда? Из дома он точно не уйдет. И все равно было немного обидно: обычно уходившим был Рейвен, а не те, с кем он спал, он умудрялся подорваться раньше.
Рейвен положил согнутую в локте руку на лоб, наблюдал за перемещением Миттенхайна по комнате. Вот он встал, прошелся, очень неспешно надел трусы. Если так пойдет и дальше, они вдвоем смогут разгуливать по дому голышом, ведь Рейвен, хоть и был тощим, тоже абсолютно себя не стеснялся.
Он лениво улыбнулся, прикрыл один глаз.
— Если хочешь, — в тон Миттенхайну ответил Рейвен, разглядывая его спину, — потом можешь возвращаться сюда.
Дверь закрылась. Рейвен полежал немного на кровати, вслушиваясь в шаги Миттенхайна, поднялся раньше, чем в ванной включился душ, и полез в свою сумку. Поиски ее не заняли много времени: краем глаза Рейвен заметил ее в этой комнате, но из-за подобного самовольства возмутиться не успел. Он достал из бокового кармана пачку сигарет с засунутой в нее зажигалкой, сдернул с кровати одеяло, накинул его на плечи и прошел к широкому подоконнику. Рейвен приоткрыл форточку, немного волнуясь, что его ударит током или произойдет что-нибудь еще, что обещал Миттенхайн, но все прошло нормально. Он долго примерялся, как бы так удачней сесть, потом плюхнулся так, не глядя, чуть не уронил одеяло, кое-как его поправил и только после этого закурил.
Стоило сразу поискать что-нибудь, что сошло бы за пепельницу, а теперь пришлось оторвать верхнюю часть пачки и ссыпать пепел в нее.
Очень странно складывалась вся его жизнь. Рейвен поскреб живот, поправил одеяло и принялся в очередной раз размышлять, что условия нахождения здесь были откровенно странными. Разумеется, он упирался в одно и то же: своя комната, платить не надо, хозяин дома странный.
— Ой, да хрен с ним, — негромко пробормотал Рейвен и легонько почесал шрам.
И правда — хрен. Смысл думать, если он, вон, по доброй воле позвал Миттенхайна спать рядом?
Рейвену просто хотелось попробовать, а еще ему было интересно посмотреть, как его сосед будет реагировать на провокации. Было очевидно, что Миттенхайн не замечал в своем поведении ничего странного, но вот в чужом поведении...
Ладно, все это чушь, Рейвену просто не хотелось спать одному.
Он даже думал завалиться в душ к Миттенхайну, но не хотел поцеловать закрытую дверь и тем самым поставить себя в неловкое положение. О, ему было бы очень обидно, случись что-то такое, поэтому Рейвен сидел на подоконнике и курил уже вторую сигарету, весь обратившись в слух. Кажется, вода плескаться перестала около минуты назад, значит, Миттенхайн должен был скоро выйти.
Рейвен замер, глядя на дверь, параллельно размышляя, чем бы полезным заняться завтра, и рассматривая плакаты. По-хорошему, стоило заехать за вещами и разведать, что есть в окрестностях этого дома, а то ведь можно умереть от скуки, сидя в четырех стенах.

Отредактировано Рейвен Чельберг (23.06.2014 23:27:25)

+1

55

В отличие от кабинета Август никогда не запирал ванную комнату. Не возникало необходимости — душевая кабина имела полупрозрачную стеклянную дверь, ванна была скрыта водонепроницаемой шторкой, сама комната имела отличную акустику, а у Миттенхайна был почти идеальный слух. Он не смог бы услышать, как например дышит в парке соседский пес, но на расстояние пары комнат его талант вполне работал. Выходя, Миттенхайн услышал слова Рейвена и слабо кивнул.
Над таким предложением действительно стоило поразмыслить. Душ сможет снять остаточный эффект от препарата, расслабить напрягшиеся от воспоминаний об игре света на коже соседа мышцы и прояснить мысли, которые в последнее время отдавали некоторой сумбурностью.
Август заглянул в кабинет, прошел к дальней стене, где стоял низкий комод на три полки и достал оттуда халат-двойку. Подумав, отложил брюки из легкого льна и ушел в ванную комнату.
Забравшись в душевую кабину, Миттенхайн глубоко вздохнул и включил холодную воду. Ледяные капли стекали по волосам, по телу, исчезали в сливе, унося с собой все лишнее. Оставляя только суть.
Итак, что имел Миттенхайн по состоянию на двадцать восьмое марта две тысячи тринадцатого года?
Затянувшееся расследование серии самоубийств, которые с каждым днем теряли ореол загадочности и приобретали совершенно нежелательный для ищейки Дома поворот.
Нового соседа, связанного с наркобизнесом и братьями Богарди в прошлом, но сейчас взявшегося за ум. Очень хороший молодой человек. Во всех смыслах.
И, наконец, он имел серьезные проблемы с восстановлением эмоциональной сферы. Август в течение двадцати с лишним лет не задействовал свои эмоции в жизненных ситуациях того требующих, предпочтя им трезвый расчет и загруженность, с которой обычный человек вряд ли бы справился. Сгореть на работе — кошмар любого трудоголика, но у Миттенхайна не было семьи, которая могла бы его поддержать, а Дому он не доверяет.
И никому скоро доверять не будет, даже самому себе.
Рейвен сбежит, если почувствует себя не в своей тарелке. Он не задержится в стенах этого дома и в случае, если те станут слишком тесными, слишком сильно будут давить на него. Неужели придется все-таки поступиться принципами и установить плату за проживание? Но в таком случае придется заключать договор заново, а на это нужно время. Миттенхайн никогда не доверять третьим лицам оформление бюрократических бумаг, предпочитал всем заниматься сам. Так что Рейвену придется подождать до следующей недели, когда в графике заседаний образуется какой-никакой перерыв. Вторник будет свободен, а в среду Август должен сдать план по академическим изданиям на следующий месяц, вечером у него лекция на лингвистическом факультете для вольнослушателей. Да, вторник идеально подходил для "домашней бюрократии". А завтра они заедут к бывшую квартиру Рейвена и заберут остаток его вещей.
Кое-чем не жалко поступиться. Личным комфортом, жилплощадью, ежемесячным пополнением банковского счета на определенное количество франков. Привыкать к чему-то легче, чем кажется и когда Август вышел из душа и накинул на тело светлый льняной халат и босиком прошел до комнаты Рейвена, то в сознании уже крепко сидело ощущение того, что этот человек был здесь всегда, а не приехал несколько часов назад.
"Если хочешь, потом можешь возвращаться сюда".
Миттенхайн замер, не донеся руку до ручки двери на какие-то доли миллиметра. Сейчас или никогда. Сердце отчего-то снова забилось чаще, голову повело, дыхание стало отрывистым.
"Если хочешь".
Собственная слюна показалась вдруг вязкой. Август  проглотил комок, застрявший в горле. Нахмурился. Дернул ручку двери и вошел, шлепая босыми ступнями по полу. На первый взгляд он вновь стал оплотом спокойствия на этой грешной земле, но внутри его что-то беспокоило.
Он обнаружил Рейвена сидящим на подоконнике, завернутого в одно только одеяло и курившего не первую сигарету. Судя по взгляду, Чельберг его ждал.
"Если хочешь", — снова эхом пронеслось в голову Миттенхайна. Сев рядом с Рейвеном, он взял свободную от сигареты руку и положил ее себе на грудь. Капли холодной воды стекали по невозмутимому лицу на шею, попадали в плен около ключичной ямки и пропадали за воротом халата.
"Хочу", — мысленно остановил казавшийся бесконечным поток "если" Август.
— Рейвен, я вынужден признаться вам: у меня есть один существенный недостаток. Он заключается... как бы получше вам сказать... в дискомфорте, связанном с функционированием моей эмоциональной сферы. Грубо говоря, я не всегда могу понять, что я чувствую. Сердцем.
Рейвен курил. Миттенхайн никогда не имел такой привычки, он курил когда хотелось, а хотелось ему редко. Лицо Чельберга освещали все те же фонари и от их света оно казалось Августу ненормально бледным. Сердце учащенно забилось от одного только взгляда на него, но голос и черты лица оставались такими же уверенными и ровными, разве что картавость проявилась четче.
— Поэтому я хочу спросить у вас, как у более компетентного в данном вопросе... что может чувствовать такой человек как я — к вам?
Выслушав ответ, Август выдохнул. Все оказалось гораздо проще, чем он мог предположить. Изучением этого вопроса можно будет заняться по возвращении с работы завтра вечером.
А пока можно дождаться рассвета. Август развернул Рейвена к себе спиной, обнял за талию, плотнее укутал в одеяло и положил подбородок ему на плечо.

+1

56

Рейвен краем глаза оглядывал лица музыкантов на стенах. Всех этих людей он хотя бы раз видел на мониторе компьютера, некоторых — по телевизору. Наверняка даже бывал на концертах, вот только Рейвен различал плакаты за пару метров от себя, а дальше они сливались практические в единую пятнистую гамму.
Тут жил точно не Миттенхайн. Он прятал много сюрпризов, но уж точно не стал бы жить в такой комнате. Значит, здесь обитал какой-нибудь прежний жилец. За своими приступами паники и прочей ерундой Рейвен абсолютно не помнил, говорилось что-то о былых сожителях Миттенхайна или нет, но это не имело значения. Главное, что он тут все переделает под себя. Его собственная крошечная квартирка, которую он был вынужден бросить, напоминала скорее не жилище приличного человека, а притон — по крайне мере, в понимании всех этих взрослых. Рейвену было там уютно, значит, уют нужно было перетащить и сюда.
Он услышал тихие шаги, обернулся на дверь полностью, сосредоточился. Некоторое время ничего не происходило. Рейвен успел заскучать, решил было даже, что ему показалось. А если и не показалось, то Миттенхнайн сейчас наверняка повернет обратно в свой кабинет, закроется там и запустит процесс переосмысления.
Но нет — дверь открылась. Рейвен даже выпрямился, а потом, сразу же, будто бы действительно очень-очень ждал, секунды считал до момента возвращения Миттенхайна, светло улыбнулся.
— Привет, — весело проговорил он, старательно не замечая серьезность Миттенхайна.
Ну в самом-то деле, что это такое? Неужели его решили подключить к процессу переосмысления действительности? Ох, как Рейвен этого не любил...
Он затянулся, а потом возможности курить дальше и не стало: Миттенхайн сел рядом, взял за руку, приложил ее к груди. Не дымить же ему в лицо! Рейвен, конечно, был в некотором роде без царя в голове, но никогда не пытался испортить отношения с кем-то таким дурацким способом. Он мог вести себя так, как ему вздумается, но откровенного неуважения к людям не терпел. Вот и сейчас Рейвен отставил сигарету в сторону, потому что не знал даже, курит Миттенхайн или нет.
— Ну, это нормально, — пробормотал он, чувствуя себя страшно неловко.
Ситуация походила на один из бульварных романчиков, которые Рейвен подвергал жесткой критике и собственной вольной редактуре, а также на все любовные молодежные фильмы разом. На все истории о любви, если уж совсем пристально посмотреть.
Слово "любовь" в этом во всем жутко смущало.
— В смысле... м-м-м... как бы так сказать... В общем, я не такой уж компетентный, я могу только предполагать... Ну, это, типа, нормально — не знать, что чувствуешь, у некоторых людей вообще с эмоциональным планом беда. У меня, например, — Рейвен рассмеялся, а потом понял, как это нелепо, должно быть, звучало. Если он сам мог путаться и не понимать, что там с ним происходит, но вполне нормально выражать остальные эмоции, подменять их чем-то, переигрывать, оставаясь все таким же взрывоопасным, то у Миттенхайна даже на лице было написано, что он не тот человек, который будет проявлять себя через чувства. Или будет, но действительно не поймет, что там и где.
Водить за ручку таких людей было сложно, особенно таким, как Рейвен, которые даже не задумывались об эмоциях.
— Наверное, — Рейвен провел ладонью по груди, не глядя на лицо Миттенхайна, следя только за своими пальцами, — вы меня хотите. То есть, я точно могу сказать, я вам понравился. Вряд ли это любовь с первого взгляда, наверняка просто симпатия и желание.
Он сглотнул. Предполагать чью-то любовь было ужасно стремно: Рейвен вообще терпеть не мог все эти признания в любви, не знал, куда их девать и приложить, поэтому пытался свести все в шутку. А тут — на тебе, его вынуждают самого предполагать чужую влюбленности.
Да упаси боже.
Нет, это точно не оно. Рейвена просто хотят. Многие хотят Рейвена, многие хотят чего-то от него, с этим уж точно можно смириться.
Миттенхайн выдохнул, и Рейвен только сейчас понял, что это его действительно волновало. Ну надо же.
Рейвена развернули и обняли, он тут потушил сигарету, погладил Миттенхайна по рукам.
Против него велись совершенно бесчестные приемы, романтика вся эта, от которой становилось неловко, потому что Рейвен всегда презрительно фыркал на таких сценах, а теперь оно выглядело вполне себе уместно и гармонично. Да и вообще, ему хотелось уже знать, какие там выводы себе сделал Миттенхайн! Рейвен, между прочим, тоже от его вопросов на иголках сидел.
— Так что? Желание, симпатия, любовь? Может, даже любопытство, как это может быть с парнем, а? — он пару раз ткнулся виском Миттенхайну... кажется, в ухо — то, во что он тыкался, было холодным, и Рейвен вспомнил, что они сидят под открытой форточкой. Он вывернулся из рук, приподнялся и захлопнул окно. Спать с дымом в комнате было довольно привычно, а вот как потом лечить Миттенхайна, если тот заболеет, — непонятно.
— Мне же теперь тоже хочется знать, — Рейвен вернулся в прошлое положение, устроился поудобней, бесцеремонно вернул руки Миттенхайна себе на талию, только теперь сам откинулся затылком на его плечо, чтобы можно было попытаться следить за отражавшейся на лице мыслительной деятельностью.

+2

57

Дождаться рассвета, пребывая в состоянии, близком к полусонному и в молчании явно не получится.
Рейвен форсировал события, точнее, активно подталкивал Миттенхайна в его стремлении познать самого себя. Август мысленно зааплодировал его мастерству. Немногим удавалось задавать ему правильные и своевременные вопросы, а этот невыносимый мальчишка справляется лучше ассистента, который раз за разом стучится в закрытую дверь эмоций Миттенхайна и не получает в ответ ничего, кроме равнодушного "войдите". Он входит, а внутри ничего нет. Только бесконечный поток бумаг — Август привычным движением ставит на бланках то печать, то подпись, оставаясь ко всему остальному равнодушным. 
А сейчас старается не сжимать пальцы, не давить, заставить себя дышать хоть сколько-нибудь ровнее. Повезло, что хотя бы с самообладанием Август расставался в последнюю очередь. Не уйди он в душ, то непременно бы распереживался как школьник в пубертатный период и повел себя так, как люди его возраста и положения не поступают. Точнее, как не должны поступать.
— Непростую же задачку ты мне загадал, — со вздохом произнес Миттенхайн, инстинктивно прижимая Рейвена ближе. — Но пока что все в точку. Я еще по дороге к нашему месту встречи подумал, что ты мне нравишься.
Он был лингвистом по профессии и прекрасно понимал, что слова требуют точно такого же отношения как огранка алмазов. Небрежная, попустительская работа могла запросто испортить и то, и другое. Рейвен использовал одно из множества значений слова "нравиться" и внутреннему камертону Миттенхайна предстояло выяснить, какое именно имелось в виду.
Нравиться как что-то ценное, вызывающее желание обладать, купить, сохранить для себя и любоваться, поставив на полку — мимо.
Нравиться эстетически, как предмет искусства, доставлять удовольствие глазам и внутреннему чувству вкуса — тоже.
Нравиться как человек, по отношению к которому испытываешь чувства, большие, чем дружеские? — точное попадание.
Август удивленно приподнял брови, вдохнул запах табачного дыма с волос Рейвена.
Происходящее отлично вписывается в добрую сотню историй, но все они существовали на страницах книг, были словами из песен, кадрами из фильмов, случайно оброненными клочками чужих жизней.
Влюбиться мог кто угодно, но не Миттенхайн. Скорее небо обвалилось бы в Тихий океан, а арктические льды начали свое наступление на материк раньше предсказанного срока или он начал бы работать сверхурочно, без материальной отдачи. Его предыдущий жилец, услышав такие новости округлил глаза и сказал бы "да вы прикалываетесь". Другое дело, что к Гейне у Августа  интерес был несколько иного рода.
Бросив короткий взгляд на потолок, Август хмыкнул. Скорее недоуменно, чем как-либо еще. На его лице по-прежнему нельзя было прочитать не единой эмоции, но когда он услышал последний вопрос, то ошалел. Теперь Миттенхайн выглядел как студент, который на своем первом в жизни экзамене узнал, что можно не делать каждый день домашнее задание и все равно как-то жить. Озадаченное у него было лицо.
Чтобы как-то сбалансировать внешнее эмоциональное отупение с бурлящим внутри вулканом, Август начал размышлять вслух. Все же Рейвен заслуживал это услышать.
— Если исходить из вопроса определений, то все вместе. Но это противоречит бытовой логике, включающей две отправные точки: либо начальный пункт, в нашем случае "симпатия", либо сразу конечный, "любовь". Хотя, "желание" вполне может находиться где-то между ними. В общем, — портить романтику момента рассуждениями о логике и понятиях — в этом тоже проявлялось своеобразное очарование Миттенхайна. — Любопытство я исключаю сразу.
Если Рейвену так нравится тыкаться в уши хозяина дома, то пусть потерпит некоторое количество покусываний передними клыками своих собственных ушей. Заодно сможет переварить полученную информацию.
— Вы без сомнения имеете успех у обоих полов, но согласитесь, что вас в равной степени оскорбило, вздумай я переспать с вами из чистого любопытства, — тут он поджал губы, высказывая свое отношение к такого рода вещам. — Или если бы я подтвердил ваши опасения в третьем пункте подозрений относительно меня. Тогда все стало бы кристально ясно. Но вы на такое не согласитесь и не пойдете даже в случае крайней нужды.
Реакции Рейвена на неумелые ласки Миттенхайна и его последующие эротические манипуляции подтверждали, что не все так ладно, как пытаются представить. Внутренний камертон говорил, что для Чельберга что-то точно изменилось. Только что это было?
— Знаете, происходящее сейчас кажется нереальным и не укладывается ни в одну из линий поведения, которых я придерживаюсь в жизни. Но у меня есть чутье и оно говорит мне, что я... — Как же сложно рассуждать в категориях чувств, особенно если до обидного мало  в этом понимаешь! — Глупо, знаю. Не умею говорить о таких вещах. Вполне можно решить, что я расчувствовался после получения первого сексуального опыта. Но чутье...
Август, сам того не осознавая, вцепился в Рейвена как утопающий цепляется за последнюю соломинку. Глубже вдыхал сигаретный запах, собирал его с волос, шеи, ключиц. Наконец, взял его ладони в свои. И сказал бледным в свете фонарей пальцам:
— Кажется, я вас действительно люблю.

+1

58

Миттенхайн опять сбивался в обращениях. Рейвен успокаивающе поглаживал его по рукам, чуть ли не ласкал. Раз уж задаешь такие вопросы в лоб, то нужно как-то утихомирить того, из кого намереваешься вытряхнуть сведения. В этом плане он был даже почти тактичным, правда, так заканчивался там, где заканчивалась его личная нужда.
Разум немного помутился: Миттенхайн принялся кусать его ухо. Рейвен повернул голову набок, открывая больше доступа, по спине пробежали мурашки. Он закрыл глаза, шумно выдохнул сквозь зубы, но потом, почти сразу, это прекратилось. Рейвен сглотнул и облизал губы.
— М... да нет, любопытство — вполне нормальная причина, — Рейвен усмехнулся, приходя в себя. — Любопытство все оправдывает, я не был бы оскорблен, скорее, озадачился, зачем это нужен был именно я. Но любопытство — это нормально.
Рейвен не помнил своих причин, когда впервые вступал в половые отношения. Кажется, он был пьян, ему хотелось и наверняка было очень и очень интересно. Что там двигало им тогда, сказать сейчас было сложно, да Рейвен и не пытался.
Он не говорил вслух, но спиной чуть сильнее прижался к груди Миттенхайна. Что там вытворяли с его ухом? Пусть повторят, это было безумно приятно.
— Но да, все верно, меня бы здесь не было, если бы у меня оставались сомнения о... — Рейвен попытался подобрать синоним к слову "насилие", но не придумал ничего путного, поэтому просто нелепо взмахнул рукой. — Не было применений силы. Я не люблю, когда меня что-то заставляют делать, я этого не терплю.
Рейвену показалось, что он об этом уже говорил, но он не мог вспомнить, когда именно. Точно сегодня, точно недавно, но когда?.. Ах, точно. Рейвен добивал своими измышлениями Миттенхайна в постели, и правда.
Он усмехнулся.
Лицо Миттенхайна вдруг стало растерянным, он вцепился в Рейвена гораздо крепче, чем до этого, вжимал в себя, даже руки поймал и разжал. Рейвен тоже смотрел на свои пальцы и пытался понять, что же в них такого пытаются найти? Не вышло. В голове Рейвена бухали отдельные фразы.
"...не укладывается ни в одну из линий поведения..."
Ну да, Рейвен, хоть знал Миттенхайна всего несколько часов, если не считать шапочное знакомство через третьи лица, был убежден, что имеет дело с чересчур взрослым и серьезным сухарем, который ложится в девять и встает ровно в шесть, чтобы успеть съесть завтрак из трех постоянных продуктов, собрать мисочку с обедом и погладить галстук. Сжимающий чужие руки Миттенхайн в эту картину не вписывался.
"...после первого сексуального опыта..."
Вот как чувствовал, а! Пальцы Рейвена дрогнули, он моргнул. Сложно было представить, что кто-то действительно не имеет широкой сети любовников, особенно в наши дни. Рейвену стало неловко и за слова про любопытство, и за его наглость — за все разом, но почти сразу отлегло. Больше всего надо было не ему, так? Конечно, он мог переждать до какого-то клуба, в котором каждая третья девчонка будет рада быть прижата к стене в туалете, но раз уж было предложение...
"...я вас действительно люблю".
Тут Рейвен дернулся весь — целиком, будто его прошибло разовым и быстрым ударом тока. Он сжал руки Миттенхайна, забегал глазами по комнате, будто откуда-то мог вылезти маленький гном со списком фраз, решающих возникшую проблему.
— Вы меня знаете всего ничего, — слабо запротестовал Рейвен. В любовь с первого взгляда он не верил, разве что в горячее желание схватить увиденного человека и обладать им, захватить его целиком. С ним такое не случалось, но наверняка существовало в природе.
Хотя Рейвен помнил, как несколько лет назад с первого взгляда влюбился в своего репетитора. Потом такого больше не повторялось, та милая кореянка была единственной, которая так взбаламутила его неокрепший по тем временам ум. Это было три года назад, мальчик шестнадцати лет очень сильно отличался от мужчины под тридцать.
Тем не менее, Рейвен все равно испугался, с трудом подавил желание сбежать, потянулся за сигаретой. Пришлось чуточку отодвинуться, но потом он опять откинулся назад, попытавшись вернуть себе безмятежный вид.
"Допрыгался, Рейв".
— Ну, мы ведь не можем быть в этом уверены, так? — спросил он на всякий случай, осознавая, каким мудаком сейчас выглядит. Август — мужика, с которым, можно сказать, переспал и который признался в любви, можно было называть по имени, а не по фамилии, в конце-то концов! — сам перенервничал, а теперь еще его слова подвергают сомнениям.
Первый сексуальный опыт, первая любовь... Да что, блин, будет дальше, если Рейвен вообще только вошел в дверь?
Он крепко затянулся, успокаивая внезапную панику. Никто его по рукам-ногам не вяжет, так? Август просто обозначил... да нет, намерения он не обозначал. Рейвен покусал губу.
Что ж, возможность возможность свалить он уже безбожно просрал, дальнейшее будет расцениваться обыкновенным побегом. Не сказать, чтобы Рейвен подобного чурался, но как-то было... неловко что ли? Все-таки он мало тянул на действительно плохого парня, как бы ему того не хотелось.
Рейвен затушил недокуренную сигарету, откинул голову назад, опять уложив ее на плече, взял руку Августа и, глядя ему в глаза, поцеловал куда-то в пальцы.
— Ладно, — мягко сказал Рейвен, — прости за мое недоверие. Любовь с первого взгляда для меня — это странно, но не настолько, чтобы в панике все обрывать.
Конечно же, Рейвен врал: он насилу справился с собой, заставил сидеть и не дергаться, Август наверняка даже заметил все его сомнения, размышления, которые отражались чуть ли не в позе. Но он остался, сидел на подоконнике дальше ошалело целовал Августовы руки, то и дело потираясь об них лицом.
Происходила какая-то жуть, которая даже мало вписывалась в линию поведения Рейвена: он сам себя загнал в угол, сам теперь тыкался и не мог никуда деться, сам позволил Августу завалить себя в постель, сам задавал вопросы, на которые, в общем-то, не хотел слышать ответ. Так далеко соваться еще не приходилось. Но Рейвен это сделал — а уж он-то точно исключительно из любопытства и желания потыкать в объект палочкой.
"Завтра всю ночь в клубе просижу, — решил Рейвен, поднял лицо и поцеловал Августа под подбородок, а потом достаточно чувствительно укусил за шею, провел языком по укусу. — Мне нужно успокоиться, это все хрень какая-то, жуть".
Еще Рейвену казалось, как это было много раз в детстве, что ночные проблемы исчезнут утром, вот он малодушно и надеялся, что завтра они с Августом будут вести себя так, будто ничего не произошло.

+1

59

Рейвен оказался пророком, поставив ассистента Миттенхайна в ступор заявлением о ночной занятости того личными делами. Как-то запоздало об этом вспоминать, тем более, все самое главное произойти уже успело и возвращаться к сказанному пару часов назад — это как-то старо и действительно отдает гнильцой бульварных романов. Но гниль бульварного чтива не страшна тем, кто о ней не знает, не читал, не брал в руки. Когда Миттенхайн последний раз вообще читал что-то для своего личного удовольствия, а не отвлекался на служебные отчеты? То-то же.
Вовремя закрытая форточка спасла и без того уставший организм Миттенхайна от риска ко всем прочим радостям еще и простудиться. Хорошо обладать железной волей и нервами, по прочности способных конкурировать с передовыми технологиями оптиковолоконных кабелей, но нельзя пренебрегать температурой +12 за окном и гуляющим по улице ветром когда сидишь в одном халате с полуголым соседом в обнимку.
"Любопытство — это нормально", — сказал Рейвен и можно было не сомневаться: он в это всерьез верил. Ему наверняка неинтересны все эти подробности, тем более в такой ответственный момент, когда решается вопрос статусов и заново перекраивалась хрупкая ткань социальных ролей, но Август мог бы рассказать ему о том, к чему оно приводит.
Сначала и правда кажется, что подсмотреть одним глазком материалы из архива женевского Дома, когда ты щуплый юнец двадцати двух лет от роду — это естественно и нормально, знаешь же, что ничего тебе за это не будет. А потом обнаруживаешь свою фамилию, которой нет ни в одной родовой книге, напротив событий столетней давности и хватаешься за голову. Потому что оправдать бесчинства собственной семьи — это нет, это совсем ни в какие ворота не лезет.
Так, сейчас или никогда. Вздохнуть поглубже и привыкать обращаться к Рейвену на "ты". Говорить на его языке — важная составляющая, из которой строится взаимопонимание.
— Расслабься. — Миттенхайн едва слышно хмыкнул. — И получай удовольствие. Насилия в этом доме никогда не было и не будет. Я этого не допущу.
А на провокации вестись будешь, да, да, да, постыдная ищейка? Будет. Но это не значит, что Миттенхайн расклеился и теперь превратится в доброго и пушистого домашнего зверька, готового спустить любую шалость. Если Рейвен где-то крупно "накосячит" — начнет возрождать былое с нелегальным бизнесом, попадется полиции во время рейда по ночным клубам — Август церемониться не будет. Наказывать физически — нет, спасибо, сам объелся и другим не советую, но пару бесед, трогающих за душу провести придется.
Рейвен легок на подъем, а Миттенхайн будто целую тонну весит. Скорее даже центнер. За десять лет успевают набегать проценты.
Он признался Чельбергу первым — это было видно по реакции. Бегающий взгляд, дернувшееся будто от выстрела в грудь тело. Вцепился в пальцы, ищет опору для ума.
Нет, Рейвен этого не хочет, ему неуютно и неудобно себя с кем-то связывать, а обстоятельства, предшествующие признанию, слишком подозрительны. Нет, это несерьезно. Или нет и Август вполне серьезен в своем отношении? Так он и сам не верит в саму возможность, в мизерный шанс, что попался в ловушку своих гормонов так глупо и так сходу, словно вскочил на товарняк, спасаясь от погони. Это так явно читалось на лице Рейвена, так походило на панику, которую Август уже читал — сидя здесь же, точно так же обнимая кого-то другого — на лице, что это вызвало у него вполне закономерное желание как-то успокоить.
Пока достаточно будет провести указательным пальцем по губам, чтобы их не кусали. Слишком нежная кожа. Беречь нужно.
— Соглашусь. — Коротко ответил Август, с шумом выдохнув воздух через нос и ощутив короткий болевой отклик. Завтра все-таки нужно записаться на прием к врачу, иначе так можно и нос потерять. — Но тем и легче, ведь так? Вы не обременены грузом прошлого, у вас есть социальный статус и деньги. Верно я говорю? Остальное можно изменить по своему усмотрению. Тем не менее, хочу сказать заранее: степень моей осведомленности о вас... тьфу, о тебе, не изменит моего к тебе отношения.
По крайней мере, в это очень хочется верить.
Миттенхайн еще немного покусал передними клыками ухо Рейвена, только в конце на несколько секунд прижался к мочке губами. Затем кивнул словам Рейвена, освобождая чуть покрасневшие уши из плена.
— Любовь может быть взаимной или односторонней, ее еще называют безответной. И если взаимная быстро может наскучить, то безответная в сердцах людей задерживается надолго — настолько крепко ее цементирует обида. Но то у людей. Должен сказать, что я несколько удивлен... судя по тому, что я успел о тебе понять и тому, что я услышал от тебя же самого, то ты не привык заводить серьезные связи. Любовь — это связь. Ее можно оборвать. И я знаю, что ты не побоишься это сделать.
Да, это совершенно естественное развитие событий. Но расследование загадочных самоубийств тесно переплелось с личным мотивом. Рейвену нужна защита. Не нянька, не служанка и не тот, кто будет считать его содержанкой.
Похоже, они оба пропустили нормальное детство.
—  Завтра мы заедем за твоими вещами. — Достаточно он уже Рейвена напугал своей проницательностью, пора бы прикинуться немного глупее, чем есть на самом деле. — Ты уже был влюблен? То состояние, которое ты испытывал тогда, оно сейчас есть? Или мне заткнуться и не отсвечивать с этой темой?
Как сильно его выручила способность говорить быстро! Рейвен словно бы ответил на все и разом. Шрамы болезненно заныли, Август вздрогнул и задрал подбородок повыше, испытывая при этом странную смесь из смущения, боли и странного удовольствия.  Не смог сдержать грудной стон, правда челюсти свел так, что те почти скрипнули, выражая солидарность с ассоциациями о бульварном романе.
Кто из них двоих смущался больше — вопрос, на который не было нужды искать ответ. Если Рейвен — это Рейвен, следующей ночью его можно здесь не ждать. Ночной клуб, бар, может, даже "Терновник"? Никаких обязательств, только развлечения и случайные связи.
В конце-концов, не все такие железные, Август.

+1

60

— Я сам не допущу, — Рейвен улыбнулся так, что почти оскалился. Вряд ли Август забыл, что взял себе домой некий криминальный элемент, не перешагнувший даже порог второго десятка, а поэтому особо неуравновешенный и опасный. И не имело значения, какая там бирочка на нем висит — бывшего или нынешнего. Все люди должны прекрасно понимать, что случившееся однажды может повториться. Рейвен признавал Августа умным, но все равно напоминал о собственной опасности, об отсутствии беззащитности.
Пусть не думает, что взял себе кого-то вроде трогательного маленького котенка, а то чуть ли за ухом не чешет.
Рейвен не спешил расслабляться ни от слов, ни от объятий, ни даже от поглаживающего губы пальца — просто поймал его в какой-то момент зубами, несильно прикусил и тут же отпустил, осознав всю пошлость своих действий. Вернее всего было убедить самого себя, что ничего страшного не случается. Кажется, это вертелось в голове постоянно.
На слова Августа он хмыкнул. Ну конечно, не изменит, держи карман шире! Да его вышвырнут из этого дома обратно на улицу вместе со всеми вещами, случись хоть одна проблема с законом или еще что. Благо, раньше от всего подобного Рейвен спокойно увиливал, никому не попадался и даже за решеткой ни разу не сидел — ни дать ни взять благовоспитанный мальчик из семьи со средним достатком.
— Ну ладно, — просто согласился Рейвен, чтобы не спорить. Пусть Август надеется на то, что так оно действительно и будет, может, правда продолжит питать те чувства, что и сейчас, еще месяц, год или даже больше. Или меньше — срок вообще не имел значения.
Август опять принялся терзать его уши. Рейвен охнул, подставляясь, закрыв глаза и застыв с выражением абсолютного блаженства на лице. Он даже рот приоткрыл, вцепился в руки Августа. И снова все прекратилось слишком быстро, не удалось даже во вкус войти.
— Ты это в книжке вычитал? — лениво спросил он. — А про меня — в перечне оценок?
Нет, Август, конечно, попал: Рейвен действительно обрывал все, что ему надоедало, в секунды, топтал то, что признавал мешающим, испытывая, может, самую каплю жалости. В отношении уничтожения всего он был жесток, почти беспощаден. Правда, ему предпочтительней было просто исчезать, но редко то, что за него держалось, отпускало просто так, будь то место, вещь или человек.
— Но ты прав, — тут же согласился Рейвен, — не побоюсь. Если что-то мне мешает, я это бросаю.
Он обернулся, отодвинулся от Августа, серьезно глядя ему в лицо, прислонился спиной к стеклу. Дурачиться можно было сколько угодно, с него, может, даже не потребуют серьезный и правдивый ответ. Рейвен даже руки Августа наконец-то выпустил, хотя, казалось, должен был цепляться за них, пока пальцы не сломаются.
Теперь пришло его время говорить про любовь, так? Рейвен не был к этому готов, одно дело орать друзьям в трубку о любви, когда тебе делают одолжение или когда ты вусмерть пьян, другое — когда сидишь наедине с человеком, который пару минут назад тебе признался.
Неловко, ужасно неловко.
Рейвен отвел взгляд в сторону.
— Заткнуться и не отсвечивать, — пробормотал он и тут же сделал вид, что занят тем, что поправляет одеяло. Рейвен старательно дергал его, хотя оно никуда не съезжало, укутывал плечи, все еще глядя куда-то вправо и вниз, не в одну определенную точку, а именно в пространство, чувствую почти досаду: говорить что-то было надо. Просто заставить Августа молчать будет недостаточно: сам Рейвен об этом пожалеет, не сейчас, а чуточку позже, когда будет дергаться от недосказанности.
Наконец, он все же собрался и повел плечами.
— Я влюблялся в шестнадцать, это длилось... ну... может, около полугода. Я не помню, как это было, я просто часто думал о ней — и все. Безответная любовь, как ты и сказал, даже в каком-то смысле отвергнутая. У меня не получится сравнить. — Нужно было мягко соскочить, ответить так, чтобы ответ был и не его не было одновременно. — Потом были разовые чувства. Ну, знаешь: быстро, поспешно, проходит через недельку, если не быстрее, если не видишь объекта. Но это разовое и быстрое никогда не получало развития.
Рейвен поморщился, попытался понять, ответил на вопрос или нет? Нет, не ответил. Он начинал злиться на себя за свою нерасторопность.
— До признаний в любви обычно не доходило: я сбегал раньше, чем тема поднималась, — честно сказал Рейвен, досадуя все сильнее, опять отворачиваясь и пряча глаза. Чертов вечер откровений, все идет не по плану! — Или не спал с признавшимся мне. В зависимости от того, когда появлялась опасность.
Рейвен вдруг, обиженно насупившись, вытащил ногу из-под одеяла и несильно пнул пяткой Августа в бедро.
— А ты взял и сломал мою идеальную систему! — прошипел он.
Что еще оставалось сказать? Действительно ведь сломал, да и самого Рейвена запутал так, что даже обидно от того, как легко его можно выбить из колеи. Он понятия не имел, что там чувствует по всем этим глобальным категориям. Пожалуй, Рейвену нравилась ситуация: то, что его загнали в ловушку, потряхивали изредка, заставляя остро реагировать, даже эта романтичная пошлость, как бы то не гадко было признавать, нравилась. Вот только он не был уверен, что действительно сможет с этим жить и принимать подобное, ведь Рейвен привык быть ведомым сиюминутными желаниями. Никаких обязательств, никаких обещаний. Удобно.

+1


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 28.03.13 Замечательный сосед


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC