Практическое Демоноводство

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 28.03.13 Замечательный сосед


28.03.13 Замечательный сосед

Сообщений 61 страница 64 из 64

61

Интуитивно Август чувствовал, что скоро наступит кульминация. Сей факт заставлял серьезно задуматься о правдоподобности происходящих событий, потому что ну не может всё это — и разбитый в алкогольном запале нос, и наполовину оправдавшиеся подозрения в сексуальном влечении к новому соседу, повлекшие за собой цепь неловких признаний — быть всего лишь завязкой или экспозицией.
Рейвен сел напротив, поправлял неизвестно зачем одеяло, говорил не те фразы, которые хочет. Он вдруг резко отрастил серьезность и внешне постарел лет на пять. Фактическую разницу в возрасте это преображение нивелировать все равно не могло бы, но ментально Августу полегчало.
Сердитое выражение лица, недовольный бегающий взгляд свидетельствовали о том, что шутки, наконец, кончились, и настало время для серьезных разговоров.
Миттенхайн покорно убрал руки, сперва сунув их в карман, но затем механическим движением поправил ворот халата, пригладил мокрые еще волосы, сложил ладони на коленях и весь обратился вслух.
Серьезные разговоры он любил.
— Разовые чувства — это разовый секс в уборной ночного клуба? Да, да, я понимаю, что ты имеешь в виду.
Чем больше Рейвен откровенничал, тем быстрее крепли подозрения в стремительном приближении чего-то очень-очень стремного и неожиданного, но вычислить момент не получалось.
Август почти на физическом уровне чувствовал дискомфорт, испытываемый Чельбергом  по поводу своего эмоционального состояния и вдруг очень сильно захотел курить. Позволив себе не спрашивать разрешения, Миттенхайн вытащил из пачки одну сигарету, зажал ее губами, пока прикуривал и наслаждением затянулся аж два раза, внимательно наблюдая за метаморфозами, происходящими с лицом Рейвена.
Вывод, исходя из услышанного, напрашивался следующий.
Рейвену было очень неуютно говорить о том, что его, в самом деле, волнует и когда-то волновало. Чувства, влекущие за собой ответственность и потребность что-то с ними делать, были его единственным уязвимым местом. Ударить по нему один раз — спустит, но запомнит и в будущем непременно отомстит. Повторить — значит, гарантировано с ним распрощаться. Поэтому с ним следует обращаться аккуратнее.
Зона комфорта Рейвена кончалась там, где начинались его личностные проблемы. Именно оттуда, как предполагал Август, и росли ноги его скорости и жажды приключений.
Ломать — не строить, в общем. 
Август слушал Рейвена, изредка кивал в ответ и непринужденным движением пальца стряхивал серые хлопья табака в импровизированную пепельницу. Но он так сильно сосредоточился на считывании интонаций и мимики лица Рейвена, что совершенно упустил из виду его конечности. Легкий пинок не смог бы сбить с толку, но от неожиданности Миттенхайн не удержал равновесие, проехался задом назад и рухнул на спину, удивленно тараща глаза. В районе затылка противно заныло.
Решив извлечь выгоду даже из такого положения, Август вытянул ноги и сложил на груди пальцы домиком, отстраненным взглядом смотря в потолок. В ладони все еще была зажата пачка рейвеновских сигарет.
— Кто бы говорил, — шипение Рейвена слишком напомнило о собственных промахах, совершенных в прошлом, поэтому Август тоже говорил, не слишком-то сдерживая рвущееся наружу раздражение. Миттенхайн потушил сигарету, зажав ее в ладони, сунул бычок в карман. Закурил вторую, колечками пуская дым в потолок. — Один - один, счет ничейный.
Собственные ошибки всегда прилетают в рыло, и от Августа зависело только то, сможет он принять их последствия и жить дальше или нет.
Его заботу никто никогда в грош не ставит. Но он давно плюнул и на свое честолюбие, и на свою гордость.
Ему было шесть лет, когда отцу приспичило завести второго ребенка. После его рождения жизнь Августа превратилась в проклятый цирк с конями, а маленький пищащий комок плоти разом перечеркнул все надежды и планы на будущее, но они были в одной лодке риска оказаться Потомками, и с нее было некуда сойти. Плюнул, простил.
Ему было семнадцать, когда Август решил, что с него хватит, он больше не может прятать голову в песок и вечно прятаться, переезжая с места на место. Тогда получилось сбежать, заткнуть совесть, проевшую не одну бессонную ночь единственной мыслью: он ошибся, он не сможет выдать родных, он сам боится, потому что нельзя за несколько дней вытравить из себя крепко засевший невроз. Выпив для храбрости бутылку коньяка, Август отправился на прием к Главе Дома.
Вернер тогда откровенно сказал Миттенхайну: "кроме вашего бюрократического таланта и природных способностей помочь вы нам, увы, ничем не можете". Август закрыл не одно дело, связанное с риском для жизни и репутации Дома, а все еще числится там простым служащим, пусть и имеющим определенный вес вкупе с доверием Главы Дома.
Он укрывал в своем доме преступников, надеялся наставить их на истинный путь. Один сбежал, сильно его покалечив, второй совершил суицид.
Ему было двадцать пять, когда он подорвался домой в Берн, узнав, что его младший брат кого-то убил. Но забота вышла боком и повторился детский кошмар: он ругается с отцом, стоя на кухне и орет на него так, что дрожат оконные стекла. 
— Мы могли бы быть счастливы! — кричал Миттенхайн-старший. — Мы могли бы, но ты все испортил!
— Если вы не собираетесь регистрироваться, я позабочусь о вас сам, используя свои собственные методы, — просто ответил тогда Август.
Ему было двадцать пять, когда над ним склонился кто-то родной, а затем почти час полосовал его тело острыми, как бритва, когтями. Помнится, неизвестный тоже кричал что-то про то, что во всем виноват именно Август.
— Во всем виноват я, — докурив вторую сигарету, Август встал с пола, поправил сползший с плеч халат и принялся поправлять сбитые простыни на кровати, затем поднял с пола плед и накинул его на руку. Обернулся на Рейвена. Взгляд его глаз был грустным. — Абсолютно во всем.
Миттенхайн быстрым шагом вышел из комнаты.
Спустя пять минут он вернулся, держа в руках свежий комплект домашней одежды, тонкую папку, бутылку апельсинового сока и пачку круасанов. Все это он аккуратно положил на кровать. Подошел к Рейвену, снял его с подоконника и толкнул на кровать. Перед тем, как уйти, он дал краткие инструкции:
— Еда на случай, если проголодаетесь. В папке мое расписание на ближайшую неделю, на случай, если захотите позвать гостей. Сигареты я забираю до утра.
Одеяло с подоконника перекочевало в ноги Рейвена.

+1

62

— Секс я называю сексом, — ответил Рейвен, качнув головой. — А чувства — чувствами. Я не подменяю понятия, вижу разницу.
Август взялся за его сигареты. Стереотипы давали понять, что вот сейчас все стало плохо, именно в этот момент Рейвен оступился, хотя старался идти осторожно. Внутри все замерло и похолодело от предчувствия беды: проснувшиеся инстинкты вдруг заголосили во все свои огромные отчаянные пасти, что отдельно взятого Августа Миттенхайна Рейвен сейчас потеряет, если не почешется.
А потом было как-то не до споров и даже не до оценки масштабов эмоциональных катастроф. Рейвен, вроде, пинал не очень сильно, но Август, кажется, был настолько занят душевными копаниями, что не уловил момента. Рухнул на пол он громко, даже в некотором роде эпично. Рейвен тут же свесился вниз, глядя на него огромными испуганными глазами, готовый вот уже сейчас оказывать первую помощь, вызывать скорую — что угодно, лишь бы обошлось без трупов, — но застыл в нерешительности, напуганный в равной степени инстинктами и произошедшим.
Труп, тем временем, трупом не был, устроился поудобней и продолжил курить, будто всегда был в такой позе.
Рейвен сцепил руки в замок, напряженно глядя на Августа. Висело молчание, ощущалась какая-то жуть и ошибка.
Боже, ну как же он не любил ошибаться.
— Ты ни в чем не виноват, — тихо сказал Рейвен, но то, что он там мямлил себе под нос, было никому не нужно.
Ладно, Август действительно поспешил с признаниями, но и Рейвен, кажется, был груб. Он ведь даже не отказал! Ему казалось, что он говорил все правильно, да что ж такое.
Когда Август потушил сигарету в ладони, стало совсем очевидно, что что-то пошло не так — аж долбануло с разбегу этим "не так".
Рейвен остался сидеть, когда хлопнула дверь. Он смотрел на пол, на котором только что лежал Август, хмурился и опять кусал губы, в остальном он напоминал застывшую статую. Предстояло оценить, где он ошибся. Нужно было оценивать едва знакомого человека, свое поведение, его поведение, вообще все и разом — и это при учете, что ни одна из схем действительно не подходила.
Он наступил на больную мозоль? У Августа были какие-то проблемы на любовном фронте?
"У него проблемы с головой!" — остервенело выплюнул внутренний Рейвен, здравомыслящий и грубый, редко выражающийся без ругательств. Ему можно было доверять, но раздражен он был из-за чувства вины, которое приходилось испытывать. Отвратительно. Нельзя представить ничего хуже, чем эмоции.
Да, его слова прозвучали как отказ. Наверняка прозвучали! Еще и приплел каких-то левых людей, упомянул бывших, хоть и косвенно, вообще пнул, уронил... За чужими ошибками тянулись его собственные, сегодняшний вечер можно было внести в большую папку под графой "Так делать не стоит".
Август вернулся. С папкой. Рейвену даже стало любопытно, а не расписано ли там то, о чем он думал?
Нет, не расписано — всего-то расписание.
Август поднял его, будто Рейвен вообще ничего не весил, скинул на кровать, выдал ценные указания. Рейвен молчал и смотрел на него со смесью удивления и ужаса на лице.
"Вот нужно ли мне это?" — он попытался прислушаться к себе.
Исхода два: Рейвен останавливает или не останавливает Августа.
В первому случае ему будет ужасно неловко утром, где-то неделю он будет дергаться, пока привыкнет, может, чуть меньше. Ему придется бороться с чужими тараканами, жуткими и странными, порой действительно пугающими. Это будет то самое кошмарное постоянство, он погрязнет в нем, хотя всегда бегал.
В первом случае Рейвену будет неловко утром, но по-другому, пусто-неловко, это будет продолжаться долго, он будет стараться реже встречаться с Августом, будет думать о сложившейся проблеме все чаще, а потом попросту сбежит.
Вместе с тем, нельзя было сказать, что он не находил поведение Августа интересным. Ему нравилось смотреть, ему даже разлом этих схем понравился — это было необычно и круто.
И какой исход выбрать?
Рейвен попытался быть предельно честным. Он проскочил вперед, игнорируя еду и папку, запутавшись по пути ногами в одеяле, схватил Августа за руку, стоя на кровати на коленях, дернул на себя, чтобы он не возвышался и точно не ушел.
— Стой, — сквозь зубы выдохнул он, а затем заговорил нормально, только очень торопливо: — Никаких до утра, никаких папок, никаких гостей, никаких "вы". Перестань.
Ладно, в него влюбились или нет — значения не имеет. Август выглядел искренним, когда говорил, значит, действительно верил в свои слова, а это уже, в свою очередь, значило, что первый вариант возможней всего. Подойти к проблеме ответственно? Ну не-е-ет... Разве что чуточку, нужно же избавиться от этого дурацкого недопонимания.
— Я не отказал тебе, я даже не сказал, что мне все равно, — Рейвен смотрел Августу прямиком в глаза и хмурился. — Я имел в виду только то, что и сказал: я никогда не попадал в такую ситуацию. Я не знаю, как мне реагировать на твою любовь, но мне приятно, она мне нравится, понимаешь? И ты мне тоже нравишься, я бы даже с тобой целоваться не стал, если бы ты мне не нравился, не говоря уже об остальном! Что за херня, а?!
Под конец Рейвен тряхнул Августа за руку. Ему очень хотелось посмотреть, сильный ли ожог остался на ладони, но он все так же мрачно пялился в глаза, стараясь не потерять зрительного контакта.

+1

63

Миттенхайн стоял и не совсем понимал, какое из только что произнесенных слов настолько напугало Рейвена. Он смотрел на Августа так, будто ему в постель не еды с документами положили, а подкинули семейство ядовитых гадюк. Конечно, неожиданная перемена мест способна напугать любого, особенно если тебе нет еще и двадцати и ты жутко худой, но не настолько же. От одного только "что ты творишь?", написанного на лице Чельберга было достаточно, чтобы ощутить первый укол вины в сердце. Август собирался было пожелать спокойной ночи и уйти на кухню, чтобы прилечь и спокойно доспать остаток ночи, но ему не дали.
Случилось вовсе не то, на что рассчитывал серьезный и застегнутый на все пуговицы (духовные, разумеется, на халате-то пуговиц нет, только узкий пояс, который развяжется, стоит только хорошенько дернуть) Миттенхайн — его потянули на себя, буквально повторили действие, совершенное несколько минут назад, только вектор слегка изменили. Всего-то ничего оказалось упасть на колени и быть вынужденным неотрывно следить за испуганным взглядом глаз Рейвена, почему-то казалось, что будет сложнее.
В правой ладони вторично жгла кожу фантомная боль от потушенной сигареты. Чельберг схватился за нее точно так же, как сам Август хватался за него самого. Схватился, но не сумел удержаться и упал, утянув за собой на дно начавшую было пробуждаться эмоцию. Но Рейвен держал чужие руки так, что по крайней мере одна интенция проявилась четче остальных: он до смерти боится увидеть спину Миттенхайна в дверях, не хочет, чтобы тот уходил и всем своим видом — измочаленным ли чувством вины? признанием своих ошибок? — приглашал остаться.
Это все уже было, он, что, забыл чем  все кончилось?
Он правда настолько не понимает, что за любым — абсолютно любым, без исключений — словом и действием неизбежно следуют последствия?
Он правда никогда не слышал о том, что если плюнуть на общественность в лице отдельно взятого человека, то не нужно удивляться его сбивчивому "вы", произнесенному даже не вербально, а в контексте, равно как не нужно бояться оставаться в темной комнате одному после того, как скинул соседа с окна, а перед этим разбил ему нос, пролив жидкость на пол? Не стоило беспокоиться о потушенной сдуру сигарете в ладони, которая отзывается болью всякий раз, стоило Рейвену ее дернуть.
Август тоже виноват, но свою вину он привык искупать делом. Быстро, технично, не отвлекаясь на сентиментальные сопли, работая долго, усердно и получая в конце необходимый результат. Приходилось признать: внутренняя риторика на тему чувств и сантиментов становилась все более агрессивной, а значит, Миттенхайна в самом деле зацепило.
Он сжал в своих ладонях пальцы Рейвена. Хотел бы сейчас улыбнуться — не важно как, пусть бы даже и криво-косо — но не мог. Мимические мышцы пока не могли осилить такую сложную задачу. Гораздо легче общаться взглядами, благо их легко читать. Трактовать, правда, сложнее, но у Миттенхайна был богатый опыт игры в гляделки со старшим из братьев Богарди, а Рейвен был явно не настолько искусным актером, поэтому сложностей возникнуть не должно.
Август сел напротив Рейвена, крепче сжал пальцы и сказал, не разрывая зрительного контакта. Улыбка выразилась в словах.
— Я счастлив, что ты не потерял способность говорить в результате шока, который, очевидно был вызван столь резким перемещением тебя в пространстве. Прости, это не было вынужденной мерой, даже воспитательной не было, прости, правда, сам не знаю, что на меня нашло. Просто ты... ты сказал "не отсвечивать" и я решил избавить тебя от своего общества хотя бы до утра. Так тебе было бы легче проснуться утром и сказать себе "это всего лишь сон, а он тоже часть сна". Но как выяснилось, я тоже умею лажать.
На самом деле, его внезапный уход и последующее возвращение, резкость движений и спонтанные поступки, не укладывающиеся ни в одну схему напоминали самому Миттенхайну этическую манипуляцию, исполненную несколько топорно, но сработавшую практически идеально. Еще десять минут назад Рейвен был уверен в себе, он никому и ничему не позволял вмешиваться в свою жизнь, управлять ею, быть запряженным в чьи-то декорации, чуждые его гордому духу бунтаря. А теперь он напуган, шокирован и... удивлен?
Поздновато спохватился, поводы еще пару часов назад кончились.
Очевидно, за время его отсутствия Рейвена мучили какие-то противоречия. Это было видно по взгляду. Он силился их разрешить, но получилось с трудом. К тому же, не было полной уверенности в правильности сделанных выводов, а это было опасно. Хотя бы тем, что ступать по топкому болоту из заблуждений гораздо сложнее, чем раз за разом получать по лбу граблями.
Рейвену пора привыкать носить резиновые сапоги и тыкать вокруг палкой на предмет препятствий. Миттенхайн свой лоб уже натренировал, да так, что ни одна пуля не возьмет. Срикошетит в девяти случаях из ста.
— Если не знаешь, как реагировать на что-либо, — посоветовал Миттенхайн, коря себя за неспортивные методы. — Просто закрой глаза и попробуй прислушаться к внутреннему голосу. Послушай, что он говорит тебе и осознай, какие ощущения вызывает у тебя то, о чем ты подумал.
Интонации, тембр голоса — в них информации не меньше, чем в словах. Рейвен сыпал ими как битым стеклом, но Миттенхайн слушал, сидя как вкопанный. Даже про ожог совсем забыл, хотя успел мазнуть ладонью по соседскому локтю, оставив там след из пепла. Просто слушал.
Чельберг говорил совершенно искренне. Он правда не понимал, что с ним происходит.
Миттенхайн мог бы ему помочь. Он старался вложить в свой взгляд всю свою силу воли, всю силу убеждения, что у него была: "все в порядке, я здесь, с тобой, я никуда не уйду, я помогу разобраться в том, чего ты не понимаешь".
Но тут за руку с ожогом дернули и Август резко дернулся всем корпусом в сторону, зашипел от боли. Не закричал, не покрыл голову Рейвена проклятиями, не сорвался и не хлопнул дверью. Не умел он так с людьми поступать.
— Ох, Рейвен, — ладонь все-таки пришлось освободить из плена теплых пальцев. Укутав худое тело в одеяло, Август усадил его себе на колени лицом к себе, обнял за талию. Голову на плечо класть не стал, говорил тихим шепотом и на ухо. Левая ладонь медленно, почти ласково гладила Рейвена по спине. — Все в порядке, правда. — Он коротко выдохнул, словно собирался нырять с вышки. — Я мог бы сказать, что тебе сейчас нужно успокоиться и постараться заснуть, чтобы переварить услышанное, но ерунда это все. Я сам не в порядке. Впервые а много лет оказался в тупиковой ситуации.  Я никогда не кого не любил по-настоящему, не знал, что это такое. Не помогла даже семья, хотя она и является одним из важных социальных институтов. Ладно, не о том сейчас речь...
Свет фонарей понемногу начинал тускнеть, полоски света окрасились в более теплый тон. Приближался рассвет. Август прекрасно понимал, что это отдает очередной сценой из копеечного сочинения, но сидеть в темноте не было никаких сил. Он встал, быстро раздвинул плотную ткань, вернулся к Рейвену и снова обнял его со спины. Подняв перед его лицом руку с ожогом, Миттенхайн дал посмотреть на "наглядное приложение к уроку "что будет с человеком, излюбленный метод взаимодействия с которым сначала сделать, а потом уже подумать о последствиях"". Ладони было приятно и щекотно пока по ней прошлись ставшие робкими пальцы соседа. Ожог был совсем небольшим, но с кровью. Всего несколько капель, даже второй подкожный слой не задело. Помнится, место, которое он прожег, называлось линией жизни.
И ожог находился ровно на ее середине.
— Можешь называть меня старым сентиментальным идиотом, но мои слова были сказаны искренне и, да, какая-то часть меня робко надеялась на моментальный ответ. Да или нет, понимаешь? Не существует для этой моей части промежутка под названием "может быть, потом". Я не знаю, как с этим жить. Я до смерти боюсь потерять кого-то. Не хочу никого ни к чему принуждать, к чему-то склонять или требовать, но я должен. Иначе не смогу защитить то, что мне так дорого. Прости за все, Рейвен. Я вел себя как... глупо очень, в общем.
Он аккуратно лег на кровать, забрался под одеяло и обнял, просто обнял этого невыносимого мальчишку. Прикрыл глаза.
— Разбуди меня, когда захочешь поехать за вещами.

+1

64

Август не стал его отпихивать, даже не сказал никаких грубостей. Рейвен подсознательно ожидал, что его сейчас осадят, может, даже поглумятся над ним, но ничего такого не произошло. Если бы подобное случилось, автоматически заработал бы второй рассматриваемый им вариант, причем даже не учитывая возможных последующих смягчений со стороны Августа.
Рейвен не цеплялся за людей клещом. Что бы там не говорилось сегодня вечером, он не настолько нуждался в конкретных людях, ему нужно было общество, следящее за его выходками, поражающееся, изумляющееся. А отдельно взятые личности его занимали исключительно столько, сколько были ему интересны — не более того.
Рейвен покачал головой.
— Да, ты слажал, — согласился он, уже не удивляясь сленгу, хотя, кажется, и до этого на удивления времени не хватало: то одно случалось, то другое. Невероятно много событий для одного дня. Зато хотя бы вышло успокоиться. — Эта твоя папка сраная... Расписание на неделю! Она же предполагает, что я тебя неделю не увижу, а не одно утро.
Он не стал говорить, что тогда выбрал бы побег — просто наконец-то отвел взгляд, нахмурившись еще сильнее, даже чуточку скривив губы. Даже про то, что шокирован был не перемещением с места на место, а тем, что его собственная ошибка долбанула обратным эффектом, как выстрелившее ружье.
— На сон я смогу сослаться и сейчас, — ворчливо добавил Рейвен, тряхнул волосами, откидывая их с лица.
На своих ошибках он не учился, вот и сейчас опять начал проявлять недовольство. В какой-то степени это было защитной реакцией. Не нравятся эмоции, которые испытываешь? Шути или злись, если не пройдет, то хотя бы никто не заметит, что ты дергаешься, как раненый паук, и все никак не можешь найти для себя нормальное поведение.
— Слушай свое сердце, — Рейвен закатил глаз. — Эта глупость вообще хоть когда-то работала?.. Да знаю я, как мне реагировать, всегда знаю, не дурак же. Ты же не знаешь, что происходит у меня в голове, — он медленно качнул головой, глядя на Августа. — Разница в мышлении, все такое.
Август обнял его, перетащил к себе на колени, и Рейвен тут же закрыл глаза, прижался виском к виску, все его возмущение заткнулось и спряталось. Буря закончилась, осталось только задавить ее последствия в себе. На самом деле, его разрывало от ужаса совершенного, но Рейвен, привычный к происходящим в его жизни кошмарам, которые и не снились нормальным людям, вел себя так, будто ничего не происходило. Выдавала его только ошалелость в моменты, когда действительно ничего с происходящим не попишешь, когда оно жуткое, и слишком непривычное. Август выбивал его из колеи постоянно, вот и Рейвен стал чувствовать, что буквально расклеивается.
Ладно, один раз можно допустить доверчивость — она, в конце концов, не доверие.
Его, кажется, принимали за маленького и несмышленого, с этим Рейвен мог поработать чуть позже. Все могло быть позже.
— Ага, — невпопад согласился он, ощущая, как висок Августа немного пульсирует, вздохнул. Ругаться было проще, чем... так.
Мыслей не оставалось никаких, как и эмоций, Рейвен мог разве что в очередной раз попытаться оценить ситуацию, но не более того. Но самое страшное действительно кончилось, и непонятно даже теперь, страшнее была попытка заставить его говорить о чувствах или реакция на выбранную им линию поведения.
Август ссадил Рейвена на кровать, на что он протестующе поморщился, но промолчал. Ладно, если будет решено его оставить, он уже не будет бить в набат и стараться все перевернуть иначе. Рейвен и без того сделал за сегодня, больше, чем мог и должен был, сунулся туда, куда наступишь — и сразу по шею.
Он следил за Августом, а тот всего-то открыл шторы, тут же вернулся, снова обнял и показал руку. На ладони был ожог и следы от пепла. Рейвену тоже случалось обжигаться сигаретами, только для него каждый подобный случай был практически приравнен к трагедии, особенно если ожоги были случайными. Как-то в него ткнули сигаретой перед дракой, но это не было так страшно, как последствия неловкости.
Что там хотел сам себе или Рейвену доказать Август, было непонятно. Наверное, просто распсиховался.
Рейвен взял его ладонь в свои руки, погладил, осторожно обходя стороной ожог, стер часть пепла. Первым порывом было поцеловать ладонь, как до этого он целовал пальцы, но это показалось ему страшно интимным, и он не стал. По нему прокатилась дрожь, но как раз в этот момент Август укладывался в кровать, утягивая за собой Рейвена.
Нужно было что-то сказать помимо этого короткого нелепого "ага", но в голову ничего толкового не шло. Стоило хотя бы извиниться, а Рейвен, как и всегда, абсолютно не видел в происходящем своей вины, разве что в том, что позволил всему этому начаться и продолжать. В его голову, как и в голову Августа, лезли всякие сентиментальности, только они должны были быть сказаны с язвительными интонациями, недовольством, за которым хорошо прячется неловкость.
Что-нибудь вроде: "Ты идиот, ты меня чуть не потерял, серьезно".
Или, например: "Но мне нужно это время, потому что я должен разобраться в себе".
Или даже "А то, что происходит сейчас, для тебя недостаточный ответ".
Вместо всего этого Рейвен ткнулся куда-то губами, кажется, в скулу Августа или, может, в подбородок, он не заметил, потому что закрыл глаза, и сказал:
— Ты меня не потеряешь до того тех пор, пока я здесь. Успокойся. Если я захочу уйти, то сообщу об этом, но пока что я этого делать не собираюсь.
Рейвен очень надеялся, что в его словах Август увидит только то, что было сказано, без всяких там "ты убедил меня не оставлять тебя", "ты мне нравишься" и "я дам тебе себя защищать, не нужно принуждать меня к этому, я и так согласен", хотя оно в его словах, в общем-то, и крылось.
— Хорошо, — сказал он, прекрасно понимая, что если уж им и предстоит куда-то поехать завтра, это произойдет не утром, а ближе к обеду: они проторчали до рассвета, Рейвен измотался так, что перестал ощущать себя, значит, он будет лениться до неприличия долго.
Да и вряд ли решится утром так уж быстро будить Августа.
Рейвен устроился поудобнее, уместил руку на боку Августа и попытался выкинуть из головы все мысли.

+2


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 28.03.13 Замечательный сосед


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC