Практическое Демоноводство

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 31.03.13 Волк в овечьей шкуре


31.03.13 Волк в овечьей шкуре

Сообщений 1 страница 20 из 66

1

Время и Место: Один из неблагополучных районов Женевы, клуб "Сталь", улица. Начало действия около полуночи.

Участники: Адольф Миттенхайн, Август Миттенхайн, Рейвен Чельберг.

Краткое описание эпизода: Рейвен отправляется "работать" и встречает того человека, встречу с которым боялся и ждал почти целый месяц. Даром только, что это не человек вовсе, а справиться с ним собственными силами представляется невозможным. Как, в общем-то, после и с собой.

Предупреждения: -

Отредактировано Рейвен Чельберг (26.06.2014 02:27:51)

0

2

Конец месяца выдался не менее мутным и муторным чем его начало. Если в первых числах марта Миттенхайн мог похвастаться достаточным количеством наличности в карманах, отсутствию у себя проблем с законом и неимением за спиной списка безвременно погибших, то по состоянию на тридцать первое марта в карманах было практически пусто, полиция временно слезла с хвоста, а число трупов увеличилось в семнадцать раз.
А первому в жизни Адольфа трупу сегодня исполнилось бы тридцать семь лет.
Вот к чему приводит желание обогатиться за счет других.
Памятуя этот жизненный урок, Хайн решил зарабатывать честным путем, пускай на это требовалось время, силы и толпа людей с измененными воспоминаниями о нем. Вот уже почти месяц Адольф Миттенхайн называл себя Тодом Рэнсоном, жил его жизнью и в его квартире. Ему почти удалось заткнуть свою совесть и убедить себя, что никаких этических проблем смена имени за собой не влечет. Всего-то и стоило переклеить фотографию в паспорте, да настойчиво сказать членам группы, что он вернулся из больницы живым и невредимым.
В каком-то смысле он им даже не соврал.
Миттенхайн вылез из салона микроавтобуса, припарковавшегося неподалеку от клуба «Сталь» и оглядел вход, где уже успели выстроиться в длинную очередь желающие поклубиться. Он змахнул рукой в сторону черного хода и вошел в закулисье первым. За ним последовали трое: Рейв, играющий на гитаре, Элайз, отвечающий за синтезатор и Микаэлс — он помогал Адольфу играть партию ударных. Миттенхайну ничего другого не оставалось, кроме как петь.
Музыка, которую написал Адольф после выхода из клиники Дитера Крамера, была мрачной, а слова убеждали в необходимости покинуть бренный мир и уйти из жизни земной в жизнь лучшую.
Забавно, кто-то однажды сказал, что в этом прослеживается религиозный подтекст.
В гримерке, куда их определили, сильно пахло табачным дымом и какими-то благовониями. Миттенхайн не хотел задерживаться в этом месте дольше необходимого, а потому выпил для храбрости два стакана скотча, выкурил сигарету, накинул на плечи пальто и направился в зал.
Их выступления ждали, по меньшей мере, сто пятьдесят человек.
Одному из них предстояло этой ночью умереть.

+1

3

Отсутствие паники в стрессовой ситуации — важный элемент пропаганды среди полуслужащих Дома, не говоря уже о том, кто совмещает полную рабочую ставку с двумя работами в мире людей. Строго говоря, для Августа никогда не существовало разделения на «человечество» и «Существ». Его сознание было очень пластичным и удивительным образом умудрялось совмещать в себе обе крайности, более того — воспринимать их в равной степени серьезно, ответственно относиться к нуждам подчиненных и начальников, трезво оценивать ситуацию и находить выход из кризиса в, казалось бы, совсем безнадежные моменты. Поэтому человек с синдромом Потомка жил себе спокойно, трудился в поте лица.
Между проблемами, которые приходилось разгребать, так же не существовало особой разницы, откуда бы ни росли их ноги и не тянулись тощие пальцы. В последние две недели, например, господа законодатели расщедрились на парочку крайне интересных актов, обязательных для исполнения, безусловно, всеми гражданами Швейцарии. Это было чревато, в том числе и для Существ, особенно тех, кто не достиг двадцати одного года — именно в таком возрасте только за март этого года умерло, по скромным подсчетам знающих людей, около семнадцати человек.
Паранойя отдельных людей грозила последствиями для всех ныне живущих.
Миттенхайн был крайне везучим человеком, но ему отчаянно не хватало служебных полномочий. Он отвечал лишь за архив и бюрократическую волокиту в Доме, но не мог приблизить и ускорить коммуникацию между верхами и низами. Взять хотя бы один пример — закон, принятый в эту пятницу. Август узнал об ужесточении уголовной ответственности за попустительство лицам, нуждающимся в медицинской помощи первым, первым же донес весть, которой не исполнилось еще и нескольких часов до Существ, обладающих властью уже в своей песочнице — и что? Что?
Люди как умирали, так и продолжают умирать.
Дом не знает о том, что погибший двадцать первого марта по имени Гейне Шрёдер был демоном. Август скрыл от них эту информацию. Он с болью в своем сморщенном сердце признавал очевидный, но не менее грустный факт: пока не погибнет хороший человек или Существо —  Дом и пальцем о палец не ударит, чтобы что-то сделать. 
Август тяжело опустился на водительское сидение, завел машину и выехал со служебной стоянки для членов федерального собрания Швейцарии и их секретарей. Проехав центр Берна, он набрал номер Рейвена Чельберга и умолял всех, кого мог, чтобы этот невыносимый мальчишка взял трубку. Рейвен трубку не брал.
Август сильнее надавил на педаль газа, и теперь едва укладывался в пределы разрешенной в черте города скорости.
Ох, и заразна же ты, болезнь паранойя.
Что ж, после третьей попытки все, что мог Август — окольными путями узнать о местонахождении своего сожителя.
Информатор Дома ответил только после третьего гудка, к тому времени Миттенхайн успел выехать за черту города. Скорость выросла вдвое, при неосторожной езде по загородной трассе неминуемо случится авария, поэтому Август использовал закрепленную на правом ухе гарнитуру беспроводной связи.
— Да, герр Миттенхайн, слушаю.
— Меня интересует Рейвен Чельберг, —  просто сказал Август, внимательно следя за дорогой. Он приглушил музыку — сегодня играли The doors. — Скажите, пожалуйста, за последние двое суток он появлялся в пределах вашей видимости?
Предел видимости конкретно того информатора, с которым разговаривал Август — это Женева, район дома Миттенхайна и еще пара кварталов. Можно было нанять еще людей, расширить зону ответственности одного информатора, но следовало понимать пределы человеческой памяти и ресурсов внимания.
Все должно быть рационально и правильно.
— Да, заходил в ваш дом пару раз. Кажется, это было рано утром тридцатого числа. Поздно вечером того же дня он ушел в неизвестном направлении и не появлялся в моем районе до сих пор. Известить вас, если вдруг что?
Ответив положительно, Август переключился на другой канал связи и снова вызвал Рейвена. Напрасно, по-прежнему не отвечает.
Тогда остается ехать домой, скрестить пальцы и надеяться, что с ним ничего не случилось.
— Рейвен, это Август Миттенхайн. Я сейчас направляюсь домой из Берна, уже проехал почти половину пути. Я знаю, что ты не появлялся дома уже сутки и не отвечаешь на мои звонки. Пожалуйста, если с тобой что-то случится — дай знать. А еще лучше — возвращайся домой. Я очень за тебя волнуюсь. Сам ведь знаешь — ночью в Женеве не всегда безопасно. Оставайся начеку.

+1

4

Последние дни были похожи на сущее сумасшествие.
Рейвен не мог найти себе места и бегал, сходил с ума, торчал ночами в клубах, а днем ходил отсыпаться на лекциях в университете. С того момента, как он проснулся в одной кровати с Августом, разбудил его почти сразу, позавтракал - хотя это было обедом — в абсолютном благодушии, в нем заклинил какой-то рычаг и все не вставал на место.
Он его дергал, пытался вырвать чуть ли не с мясом, но тот не поддавался.
Рейвен и не представлял, что может быть так неспокойно.
Ему удалось найти наркотики: его однокурсник, Алоис, раздобыл где-то неподъемную гору таблеток, целый пакет, и теперь не мог расплатиться с поставщиком. Когда прижимало настолько, Рейвен был согласен толкать даже самые дешевые вещества — ну, хоть ту же травку, что угодно. Причем его грызло осознание, что эти чертовы таблетки, чертов Алоис, с которым они часто забыла друг о друге и даже не всегда садились вместе на занятиях, хотя, вроде, друзьям так делать полагалось, были просто удачно подвернувшимися случайностями и поводом не находиться в новом доме.
Августа Рейвен практически не видел. Вернее, не так — он его не видел абсолютно. Казалось, что Август исчез или, может, пропал в какой другой мир, понять было сложно. Рейвен видел, что из холодильника пропадала еда, один раз видел, что его куртку перевесили с одного крючка на другой, но на этом присутствие Августа заканчивалось.
Не сказать, чтобы Рейвена это не устраивало. В том тумане, в котором он находился, было очень уютно в одиночестве.

У девчонки, стоявшей перед ним, были абсолютно пьяные глаза.
— Можно две? — проорала она, улыбнулась и показала два оттопыренных пальца.
Рейвен кивнул, махнул ей в сторону стены. Все время до этого он торчал на танцполе, ему оттоптали ноги, было страшно жарко и накурено, но теперь внутри не было мути: ее растрясали гудевшие колонки. Пару раз Рейвен бросал взгляд на сцену, смотрел на группу, но не успевал никого разглядеть, потому что его толкали, подзывали или он вдруг чувствовал, что безумно, бесконечно хочет выпить еще коктейля.
Мимо постоянно пробегал Алоис, уже тоже немного пьяный и веселый, подсовывал Рейвену то таблетки, а то зачем-то деньги, один раз с воплем "Угощаю!" впихнул ром с колой.
В общем, все шло хорошо.
Рейвен оттеснил девочку к стене, прижался к ней и на ухо прошептал сумму. Он слегка отодвинулся, чтобы ей было проще вытащить из кармана свернутые купюры, и заметил, что девчонка покраснела. Очень вяло, почти с грустью, ему подумалось, что сейчас-то можно было эту девочку зажать по-настоящему, даже передать ей долбаные таблетки изо рта в рот, посмеяться вместе и наконец-то успокоиться, но Рейвен уже забрал деньги и отдал таблетки, а справа, у туалетов, показался Алоис.
В общем, не клеилось, но хоть работа шла неплохо.
Девочка тронула Рейвена за локоть.
— Еще? — спросил он с улыбкой, хотя понимал, что от "еще" ее унесет на несколько дней, в течение которых она не сможет ни жрать, ни спать.
— Телефон! — крикнула девочка.
— Что? — не понял Рейвен.
— У тебя телефон звонит! — девочка хлопнула его по бедру, засмеялась и отошла. Рейвен видел, как она сунула в рот наркотик, а потом ее сожрала толпа.
Он залез в карман, глянул на дисплей. "Август Миттенхайн". Рейвен протаращился на телефон до того момента, как он перестал вибрировать, а потом сунул его обратно. На нижней иконке с вызовами значились два пропущенных.
Рейвен метнулся к туалетом, ища Алоиса, увидел его с пьяно гогочущей компанией и решил просто постоять в стороне на случай, если срочно понадобится помощь. Он в очередной раз мазнул взглядом по сцене, хмыкнул и отвернулся. Играли действительно хорошо.
Алоис вынырнул из-за плеча, взлохматил Рейвену волосы.
— Осталось всего штук тридцать, пошли?
— До рассвета, - Рейвен мотнул головой, сунул руку в карман, вытащил телефон, повертел его межу пальцев.
— Да хер с ним уже... — вяло поморщился Алоис, который тоже не спал уже несколько дней и выглядел ужасно уставшим.
— До рассвета, — повторил Рейвен, хлопнул его по плечу и направился к выходу из клуба.
Когда он проходил мимо Алоиса, услышал громкое, но не очень внятное "сука психованная" и удивился. Он психует? Да нет, вроде, спокоен.
Рейвен улыбнулся охраннику, проскальзывая мимо него, отошел на пару метров от двери и прижал телефон к уху, прослушал сообщение. Поморщился.
Перед тем, как перезвонить, Рейвен выкурил полторы сигареты.
— Август? — гудков почти не было, будто на том конце действительно не выпускали телефон из рук. Стало ужасно муторно, Рейвен поморщился, затянулся. — Я получил твое сообщение, звонков не слышал. Я гуляю, все хорошо.

Отредактировано Рейвен Чельберг (27.06.2014 00:09:49)

+1

5

Они отыграли пять песен, по три с половиной минуты каждая — а толпа за сценой хотела еще музыки. Скандировали «Еще, дай нам еще!». Адольф крепче вцепился в стойку с микрофоном. По лицу градом тек пот.
Во время выступления под ноги летел всякий мусор: записки с пьяными признаниями в любви, написанные косым неровным почерком, одинокие цветы – кажется, сегодня лилии, и совсем смутившие Миттенхайна презервативы.
Рэйв в перерыве между песнями ободряюще хлопал Адольфа по плечу, говорил, мол, нормальная публика в этот раз попалась, деньги дают хорошие, да и реакция зала лучше не бывает. Но Хайн нутром чуял неладное. Собственное прошлое дышало ему в спину, смотрело в лицо десятками пар глаз. Адольф видел, как молодые юноши и девушки периодически уходят от сцены, прижимаются к стенам и целуются, смеются, обмениваются чем-то так, чтобы никто не видел. Испытывал от этого странную смесь ностальгии и неловкости, но почему-то совсем забывал бояться. Страх перебил скотч и сигаретный дым толпы.
Ему ничего не оставалось, кроме как петь. Адольф спел все, что хотела публика: и давящую тяжестью «Моя совесть весит 16 тонн», и хорошо всем знакомую «Оставь мои дневники в живых, а меня самого убей», а закончил выступление песней «Мы все зависимы, вот так сюрприз, да?»
— Бессмысленны были все жертвы, которые я приносил, все пальцы исколоты иглами, что было сил, старался очнуться от морока, Уилл, так хотелось очнуться. Очнуться.
Во время исполнения последней строки Адольф почувствовал, как его затошнило. Выдержав пьяную овацию толпы, Хайн спустился в зал и дал отмашку Микаэлсу: пусть сыграют что-нибудь из классики, и тот кивнул, сказав, что они сыграют одну из хитов Нирваны.
Далеко от сцены уйти не дали — какой-то мутный тип ругнулся «психованной сукой», схватил Хайна за руку и отвел к стене. Неестественно улыбаясь, протянул ему ладонь для рукопожатия и пару таблеток:
— Я Алоис.
— Тод Рэнсон, — на автомате представился Хайн. Не по себе ему было от этого человека, который смотрел на него одновременно как на старого знакомца и на преступника, за которого назначена большая награда. Таблетки он сунул в карман пальто. Посматривал в зал, но люди были увлечены хитом из девяностых.
— Да ладно тебе! — Алоис прижал Адольфа к стене, заставив того крупно вздрогнуть и попытаться вырваться. — Всего-то три года не виделись, а ты уже от старых знакомцев чураешься. Имя сменил, что ли? Красивое. Вот только твое старое тебе больше шло.
Миттенхайн смотрел в чужое лицо и не узнавал его. Зато внутренний голос, обретший за последний месяц, невиданную ранее самостоятельность, знал Алоиса лучше. Адольф мелко задрожал и медленно сполз спиной по стене, закатив глаза, рвано дыша. Спустя несколько мгновений на Алоиса снизу вверх смотрел совсем другой человек.
— Ну как, дашь руку? Немного не в кайф быть затоптанным, — голос уверенный, бойкий. Его тут же узнали.
— Слушай, прости, Рэнс, не узнал сразу. Ты так оброс за три  года, что ли? Тебе идет. А теперь будь добр, заплати за те таблетки, которые я тебе дал.
— Какие таблетки? — Тод пошарил в карманах, обнаружил пару круглых предметов, но не спешил ни расставаться с ними, ни что-либо за них отдавать. Он легко отодвинул Алоиса в сторону локтем и пошел вглубь зала, смотря по сторонам и улыбаясь случайным людям. Жертву следовало выбрать наобум.
Алоис устремился к тому,  с кем торговал сегодня. Он тряс Рейвена за плечо и все твердил, что «ты прикинь, а? Три года знакомы, я ему подогнал за полцены, а эта сука взяла и ушла с товаром! Найди его, а? Такой патлатый, в пальто на плечах. Я в долгу не останусь»

+1

6

Рейвен дождался ответа. Август, конечно же, спросил, где именно он находится, на что пришлось нехотя ответить:
— "Сталь". У меня тут все нормально, правда.
Сразу после этого Рейвен сбросил звонок, медленно выдохнул, потер переносицу. Он не сомневался, что Август приедет, хоть его и просили об обратном. Может, будет торчать на парковке, даже не маякнет, что прибыл, но точно не упустит возможности заявиться.
Если бы Август не приехал, Рейвен, пожалуй, разочаровался бы в нем.
На все про все оставалось около часа. Рейвен глянул на телефон, поставил будильник. Хотел курить, но от количества выкуренных сигарет уже драло горло, вся одежда провоняла дымом. Он потоптался немного у входа, подышал воздухом, перекладывая телефон из руки в руку, а потом сунул его в карман и вернулся в клуб.
Рейвен успел продраться через компанию с бодро хихикающими размалеванными девицами, что-то жарко обсуждавшими и замолчавшими, когда он, улыбаясь, прошел мимо, а потом снова пьяно захихикавшими. Сразу после его оттеснили в строну.
— Алоис, какого хера?! — возмутился он.
— Прикинь, что за говнюк! — с места в карьер начал Алоис.
Он все тарахтел, бубнил одно и то же, а Рейвен смотрел на него и устало думал, что Алоис уже успел нализаться так, что плохо соображал и явно не мог осознать, понимают его люди или нет.
Где искать патлатого в пальто, представлялось слабо: людей было полно.
— Давно? — спросил Рейвен.
— Что давно? — тупо повторил Алоис.
— Облажался ты с этим своим дружком давно?
— Да не...
Дальше Рейвен не слушал. Он скинул с плеча руку Алоиса, отошел от него подальше, дошел до колонн со стойками, утыканными пустыми стаканами и пепельницами. Рейвен заметил свободный стул, подскочил к нему раньше, чем его занял кто-то еще, встал на нижнюю перекладину и сразу стал на голову выше, чем обычно. Он скользнул взглядом по ближайшим людям, ни в кого особо не вглядываясь и мысленно ругая Алоиса всем тем многочисленным запасом бранных слов, которые успел поднакопить к девятнадцати годам.
Нужный парень нашелся быстро. Он продирался сквозь толпу, пару раз оглядывался. Рейвен присвистнул.
— Толкнуть солисту — это сильно, — пробормотал он себе под нос, оглянулся на Алоиса, который все еще топтался в стороне и глаз не сводил с Рейвена, спрыгнул со стула и ринулся догонять вора.
Хотя сказать было сложно, этот парень вор или Алоис действительно облажался.
Рейвен устал, и особенно сильно ему не хотелось разборок, но нет же: пойди, помоги, разберись. Вот больше всех ему надо.
Патлатый в пальто очень удачно шел вдоль стены. Рейвен пару раз терял его из виду, раздражался, находил снова и опять начинал преследовать.
Двигались они по направлению к выходу, в конце концов, можно было вообще не уходить оттуда, но нет же... Ладно, надо было успокоиться. В конце концов, он не такая размазня, как Алоис.
Пришлось повторно идти мимо охранника. Рейвен опять улыбнулся ему, проскальзывая мимо, вышел из дверей, остановился.
Патлатый стоял и дышал воздухом, как это несколько минут назад делал сам Рейвен. Они стояли под фонарем, это было достаточно опасно, вокруг никого не было, из-за закрывшихся за его спиной дверь глухо грохотала музыку.
Рейвен предпочел бы отойти в тень, что, собственно и сделал, по кругу обойдя отсветы фонаря.
— Эй, друг, — он говорил это в спину патлатому, — вышла очень неловкая ошибка, недоразумение, так сказать. Мой друг дал тебе кое-что, а ты не оценил это по достоинству. Сечешь? Так нельзя.
Он подходил, а патлатый вдруг обернулся и посмотрел. Рейвен застыл.
Вообще, тогда, когда они встретились в прошлый раз, было гораздо темнее. Лица этого парня Рейвен почти не видел — так, только смутные очертания, при свете дня опознать бы его не получилось. А тут, под фонарем, при полумраке, Рейвен вдруг понял, что видел патлатого не в первый раз. Их даже знакомили, кажется, но вспомнить, как звали этого парня, не получалось.
Да и тот раз, когда его плечо расцарапали, был не последний.
Фотороботы Августа.
— Ах ты ж еб твою мать, — без всяких интонаций проговорил Рейвен, шагая назад и останавливаясь от патлатого метра за три. Еще одну рану не хотелось. Вся усталость и ленивая расслабленность прошла, Рейвен собрался. Ушло даже раздражение. Единственным, что мешало спокойно думать, была мысль "Это он!"

Отредактировано Рейвен Чельберг (27.06.2014 00:05:42)

+2

7

Музыка грохотала как колонна танков в революцию. По ушам бил жесткий бит, в середине он сменялся более мягкими гитарными рифами и барабанной дробью. Его ребята развлекались вовсю, почувствовав свободу от привычных рамок написанных под них песен. Рэйв хлопнул Микаэлса по плечу, откупорил вторую бутылку скотча и распил ее с клавишником прямо из горла.
Тод неспешно лавировал между полупьяными людьми, продвигаясь к выходу из помещения. Он улыбался тем, кто обращал на него свои мутные взгляды, иногда подхватывал случайных девушек под руки и совершал вокруг них весьма недвусмысленные телодвижения, словно собирался танцевать приватный танец. Кроме отличной инструментальной музыки слух ласкали их стоны — девицы были счастливы, им приятно льстило внимание человека со сцены. Но Рэнсон быстро потерял к ним интерес и под разочарованные вздохи продолжил движение в море разгоряченных в танце тел.
Он пару раз оглянулся посмотреть, не преследует ли его незадачливый наркодилер, но взгляд не нашел никого похожего поблизости. Это в какой-то степени обнадеживало: сейчас ему меньше всего нужны проблемы с дельцами, которым еще и двадцати одного не исполнилось. Подумать только, теперь в наркобизнес идут даже такие юнцы? Еще четыре года назад все было не так плохо с кадрами. Конечно, не ему, ныне почившему физически, раскрывать рот, но он сам начинал торговать, когда ему было двадцать два. Тогда у него был крепкий тыл из пары демонов и одного Потомка, а то, что бизнес продержался всего четыре года и окончился по весьма тривиальной причине — так то не его вина, это все происки подлых завистников. Во всем всегда виноваты другие.
По дороге к выходу удалось стрельнуть сигарет, все у тех же девиц. Табак приятно щекотал кончики пальцев, вызывая  приятную дрожь предвкушения во всем теле. Дымом пропахла вся его одежда, даже пальто, которое один возжелавший комиссарского тела фанат чуть с плеч не стащил, но Тод взамен подарил ему долгий поцелуй в губы и, уходя, прихватил зажигалку, которую крутил теперь в другом кармане. Сценический дым — ничто по сравнению с терпким привкусом настоящих листьев молодых табачных деревьев индокитайского сбора. Стопроцентно с травой или легким экстази — другой товар клубная публика, включая Алоиса, не потребляет. Рэнсон расхохотался, придя в восторг от удачного каламбура, пришедшего на ум. Не потребляет и не продает.
Выйдя на свежий воздух, Тод покопался в карманах, извлек на тусклый свет от побитого фонаря сигариллу, поднес ко рту и уже щелкнул зажигалкой, когда к нему обратились со спины.
Внутренности Миттенхайна тут же с визгом бросились бы друг к другу в объятия, но Рэнсон только улыбнулся, мерзкой улыбкой от уха до уха, она противно липла к бледному лицу Адольфа и совсем ему не шла.
— А твой друг не пробовал сам принимать бодягу, которую толкает? Шел бы отсюда, парень, пока тебе не дали по морде за такие нехорошие мысли о людях, с которыми торгуешь, — Посоветовал Тод, даже не обернувшись. Он бросил взгляд на неоновую вывеску клуба, мельком отметив про себя: «Господи, какое глупое название. Глупое и безумно пошлое. Прямо как вся твоя жизнь, Миттенхайн» и еще раз щелкнул зажигалкой, пробуя прикурить.
Миттенхайн остался валяться на полу в клубе и надо бы туда в скором времени вернуться, чтобы у него не возникало подозрений в лунатизме. Он итак приходил в ужас от того, что иногда не помнит, что делал и с кем говорил. Приходилось делать записки на клочках бумаги, которые получалось иногда урвать в общественном транспорте, чтобы хоть как-то его успокаивать.
— Я же ничего себе не оставляю, все несу людям! — Зажав сигариллу в зубах, Тод обернулся. Удивленно присвистнул. А затем —
«Ебать всех ваших батюшек!»
— воспоследовала немая сцена определенной протяженности, а еще чуть погодя, отойдя от первого шока, юнец коротко, но крепко ругнулся. Выглядел он при этом так ошалело, словно ожидал увидеть монстра под кроватью, а нашел его в стенном шкафу.
Тод не сомневался, что его узнали. Вот только к кому обращался и кого так испугался этот тощий пацан? Тода или Адольфа Миттенхайна?
Рэнсон развел руки в стороны и расхохотался, рассыпав табак по сторонам. Подумав, выкинул сигариллу в урну, попал с первой попытки.
— Господи боже, ты бы видел свою рожу! Жесть!
Вот и жертва сама пришла к тебе, Адольф.
Тод наслаждался произведенным впечатлением, ему было в кайф стоять в странной позе, противно смеяться, скалиться. Его воспринимали как угрозу, причем, уже однажды причинившую вред. Рэнсон скрючил пальцы в некое подобие когтей и, не снимая улыбку с лица, вытянул вперед руки. Пальто чудом держалось на плечах.
Если к нему не хотят идти, он придет сам, это легче, чем кажется. Тод подошел к парню, положил ладонь на плечи, как делают старые знакомые, другой дернул его подбородок вверх, заставляя смотреть себе прямо в лицо.
Кругом — никого. Самое то для восемнадцатого случая. Никаких свидетелей, только он и его жертва.
— Ты пришел сюда один, — голосом Потомка получалось пользоваться с переменным успехом, но сейчас все должно пройти гладко. Взгляд голубых глаз удерживал на себе внимание. — Ты ужасно одинок и хочешь это прекратить. Ты знаешь выход. Хочешь сдохнуть — убей себя сам. 
Он ожидал, что у человека покорно обмякнет тело, опустятся плечи. Запоздало, но Тод вдруг осознал, что с этим парнем ему придется повозиться.

+2

8

И правда, Рейвен свою рожу не видел, но примерно представлял, как сейчас выглядел: наверняка побледнел от ужаса. Он всегда бледнел.
Медленно сглотнув, Рейвен выпрямился. Он знал, что при драках нужно все же становиться в стойку, но не был уверен, что драка будет. Вернее, не так: он не был уверен, что может победить какого-то придурка с когтями.
Когда патлатый скрючил пальцы и двинулся вперед, Рейвен все же немного согнул колени, приподнял плечи.
Повторяющаяся мысль больше не билось — можно сказать, что в голове была абсолютная пустота. Ни единой связной картинки, ни фразы, даже не осталось ни одной проблемы, из-за которых Рейвен упорно парился.
Был патлатый парень в пальто.
Была опасность, которую он представлял, холодная, скручивающая все внутри леденящим жгутом, заставляющая следить за каждым его движением — даже за тем, как едва заметно двигался живот при дыхании. Рейвен никогда не испытывал такого, в скольких бы драках он ни побывал, сколько бы человек к нему ни приходило для того, чтобы что-то потребовать или доказать. Он бы уверен, что знал, как ощущается смертельная опасность: она вызывала легкое паническое веселье.
Ошибался. Смертельная опасность выжигала все холодом.
Парень подходил, а Рейвен не двигался, готовый в любой момент отскочить, ударить, убежать, сделать что угодно — но почему-то стоявший все там же, где и остановился, заметив жуткое сходство этого человека с тем, что исполосовал его. Август как-то его назвал, но Рейвен даже не мог попытаться вспомнить.
В висках глухо долбилась кровь, но сердца своего он почему-то не слышал.
Его обняли за плечи — если это вообще можно было считать объятием, а Рейвен раньше думал именно так. Опасность оставалась той же, разве что орала чуточку настойчивей,но не совершала никаких рывков, по которым можно было понять, что вот сейчас — побег.
Патлатый схватил его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза, и Рейвен смотрел, не моргая и не шевелясь, бледнея еще сильнее. Он чувствовал руки этого парня, вспоминал его жуткие когти и боялся, что сейчас, вот сейчас, в это самое мгновение они полоснут по его горлу, и он захлебнется в крови.
Но нет. С ним просто говорили. Патлатый пытался убедить его... убить себя?
Рейвен бы, наверное, поддался уговорам, если бы смог воспринимать стоящего перед ним человека обычным... человеком. Не ори опасность так, что уши закладывало сильнее, чем от самых жутких басов в клубе, он бы слушал именно то, что ему говорили, а сейчас улавливал только краем сознания.
Кроме того, одиноким себя Рейвен не считал.
На душе стало пакостно, отвращение к себе и к жизни примешалось к предчувствию, но не разогрело его, не не уничтожило и даже не сдвинуло никуда в сторону. Рейвену было погано, но теперь он точно знал: его хотели убить. Каким-то странным, совершенно идиотским и стремным способом, но исход-то один.
Умирать Рейвен не собирался.
— Что, даже не поможешь, пидар-р-рас? — прохрипел он, оскалился, быстро ударил патлатого в челюсть и, пользуясь моментом, отскочил в сторону, согнул ноги в коленях, стиснул руки в кулаки.
Мысли появились на пару мгновений, но целой пачкой. Рейвен успел подумать о том, что Алоис торчит там один в клубе и ждет его, но наверняка свалит, если не найдет здесь в ближайшее время, что Август приедет — и, о боже, как хорошо, что он приедет, как славно, что Рейвен сказал название клуба, иначе кто бы его вытаскивал отсюда? Он не сомневался, что драка, чем бы она ни закончилась, будет тяжелой для него: либо Рейвена убьют, либо исполосуют. Если тогда он, по сути, не проявлял к патлатому никакой агрессии, то теперь явно напал. За нападение одним шрамом не отделаться.
А потом на него двинулись, и мысли опять пропали.
Рейвен очень не хотел умирать, он готов был защититься любой ценой.
Он рванул вперед, ощущая ту самую эйфорию, которую знал до этого, но немного измененную, более отчаянную. Какая-то его часть готова была смириться с тем, что это его последний бой, но она была малой частью. Жажда жизни Рейвена была настолько сильна, что не оставалось сомнений — даже если он сейчас напорется на когти, все равно попытается порвать патлатого к чертовой матери. Избить. Уничтожить.
Нет, все же порвать.
Ужасно сильно заныли зубы — кажется, Рейвен стиснул их, предчувствуя возможную боль, слишком сильно.

+2

9

Рейвен коротко сообщил свое местоположение и отключился. Август удовлетворенно кивнул своему отражению в зеркале заднего вида и немного сбавил скорость — он проезжал опасный участок трассы на подъезде к Женеве, рисковать сейчас было опасно.
Можно спокойно выдохнуть. На заднем плане был четко слышен гул музыкальных инструментов, кое-где выбивались из общего шума крики танцующих. Совсем чуждая Миттенхайну обстановка, но если Чельберг чувствует себя в ней более комфортно, чем в доме у Августа, то стоит ли его за это винить? Каждый расслабляется, как может. Да, можно не волноваться за Рейвена, он —
В пределах города можно было ездить со скоростью не выше шестидесяти километров в час, но стрелка на тахометре резко скакнула за семьдесят пять. Через пару километров было все восемьдесят. Август не успел зафиксировать момент, когда его нога нажала на педаль газа, но точно помнил, как крепко вцепился в руль, как резко выворачивал его на поворотах и едва сдерживал внутреннее нетерпение на светофорах. Как впервые за много лет кусал губы, чтобы хоть как-то наказать себя за невнимательность.
— …как он сразу не услышал?
"Сталь", — сказал Рейвен, а на фоне играла песня, которую мог исполнять только один человек.
Убийца.
Ближе к обеду после первой совместной ночи с Рейвеном, Август предпринял повторную попытку разгрести Авгиевы конюшни под кроватью, на которой они спали. Неделей раньше он не смог, не хватило душевных сил, все ушло на рыдание в рубашку хозяина «Терновника» и попытку выяснить, где же Миттенхайн ошибся, где не уследил за Гейне, почему позволил случиться тому, что случилось.
А потом нашел диск с песней, под которую Гейне Шрёдер повесился. Под эту же песню резал себе вены другой погибший, сейчас его имя было не так важно. Это выяснилось позже, но тоже могло подождать, ведь смерти еще не прекратились, а потом переезд Рейвена ненадолго отвлек Августа от работы. Потом была сумасшедшая пятница в федеральном собрании, потом собрание в Доме…
«Это твое будущее. Жизнь жестче, чем кто-либо на 35 миллиметров снял, жизнь жестче, чем ты представлял, когда был мал, и ее смягчить у меня не хватит мощи, да, жизнь жестче…»
Навигатор указал точное местоположение клуба, Август доехал быстро. Немного запутался на одной из развилок на подъезде к «Стали», но безвкусная неоновая вывеска на его счастье была большой и хорошо заметной издалека.
Миттенхайн пулей выскочил из машины, громко хлопнул дверью. Он услышал возню и короткие крики. Это ему не понравилось, но он стоял слишком далеко, а фонарь уже погас. Спасал только свет фар. Миттенхайн подошел поближе, напряженно всматриваясь в темноту.
— Рейвен! — позвал Август. — Рейвен, я здесь! Сюда!
Он многое повидал на своем веку, но открывшееся ошеломило даже его. Август встал как вкопанный, он был не в силах сдвинуться с места.
Прямо на его глазах Рейвен дрался с его братом.
Электрические цепи в мозгу  горели огнем, восстанавливая разрушенные связи. Сцепляя заново то, что было разрушено когтями. Теми самыми когтями, которые с неестественно кривой улыбкой на лице выпустил человек с лицом Адольфа Миттенхайна. Он успешно уклонился от первой атаки на себя, но вторая была опаснее, и спастись от нее можно было, только спрятавшись за что-то достаточно прочное, что выдержит удар и не прогнется под неестественно вытянувшимся лицом Рейвена, больше напоминающим собачью пасть.
— Рейвен!
Он не успел вовремя среагировать. Его сбили с ног, швырнули прямо на Рейвена. Острые бритвы когтей полоснули его по бокам, а затем сердце Августа  пропустило один удар. Миттенхайн инстинктивно схватился за грудь и мягко осел на асфальт, не издав ни единого звука.
Краем глаза он успел зацепить убегающего в сторону улицы человека. Он смеялся и что-то кричал про «неудачник и выродок! Попробуй теперь догони меня, тварь!»

+1

10

Откровенно говоря, от этой жертвы было больше проблем, чем со всеми остальными. Он не поддался на уговоры, не воспылал желанием расстаться с жизнью, скажем, порезав вены в общественном сортире клуба. Не размяк, не выглядел потерянным.
Дерьмо, одним словом, а не жертва. Его надо кончать.
Но тощий пацан действовал на опережение. Выдохнув короткое ругательство, на которое явно напрашивался какой-нибудь язвительный ответ, он выбросил вперед крепко сжатый кулак и попал-таки в челюсть! Определенно, его следовало похвалить.
— Изрядно больно, блядь! — проорал Тод. Он тоже отошел на несколько шагов назад и стоял теперь, выпрямившись, держал спину неестественно прямо, потирал ушибленное место, рукавом стер первую кровь с губы. — Ну, все, скотина. Ты дотявкался.
Удар, который нанесла неудавшаяся жертва, получился смазанным, недостаточно сильным для того, чтобы быть сбитым с ног, но все равно оказался достаточным для того, чтобы острую боль от него ощутили разом оба — и Миттенхайн, и сам Рэнсон. Задача последнего усложнилась и теперь состояла не только в том, чтобы положить жертву лицом вниз, оставить его гнить в ближайшей канаве и скрыться до того, как его заметит кто-нибудь трезвый, а еще и в том, чтобы удержаться в седле и не потерять управление этим телом. Которое было до смерти напугано вторым за месяц ударом по лицу.
На душе стало очень погано от дурных предчувствий. 
Рэнсон, отойдя от состояния удивленного отупения, убрал когти, хрустнул костяшками пальцев, явил когти снова, оскалился и двинулся добивать жертву. По подбородку лениво текла кровь, адреналин ударил в голову, челюсть болела. Тело бил мелкий озноб.
Пацан тем временем на месте тоже не стоял. Он рванул вперед и попытался закрепить успех, только на этот раз использовал для атаки не собственные руки, а неестественно вытянувшееся лицо. Тод на несколько секунд оцепенел, наблюдая за чудесным превращением человека в зверя, и сам не заметил, как пропустил выпад. Правое плечо обдало жаром. Коротко и наспех полоснув обидчика когтями куда-то в область шеи, Рэнсон упал и, сгруппировавшись, откатился в сторону. Пальто слетело с плеч, но Тод успел прихватить из кармана зажигалку.
Миттенхайн по-прежнему был в отключке. Он думал, что все происходящее ему снится, думал, что боль тоже часть сна. Он отказывался приходить в себя и выглядел сейчас крайне слабым.
Это Рэнсона заводило.
Он инстинктивно обернулся, услышав чужой голос. Взрослый, грудной. Беспокойная интонация. В мозгу электрическим разрядом возникла мысль использовать этого мужика в практическом ключе. Отличный щит, лучше просто не придумаешь!
Если повезет, недочеловека, который ударил его по лицу, потом очень долго будет мучить совесть за то, что он промахнулся.
Поднявшись с коленей, Тод что было мочи, припустил на звук голоса, засвидетельствовав заодно имя странного парня с собачьей пастью. Его приближения мужик не заметил, он был слишком занят тем, что щурил глаза, тщась разглядеть в круге света того, кого звал по имени. Рэнсон схватил его за бока и с силой швырнул на Рэйвена. Ощутив кровь на когтях, он рассмеялся. Ему очень понравилось это чувство — мрачное торжество звериных инстинктов, которое взяло, наконец, верх над всеми надстройками, правилами и порядками, навязанными обществом.
— Попробуй теперь меня взять, неудачник! — Рэнсон сложил ладони в форме рупора и прокричал это так громко, как мог. Этот пацан — почти пес, почти такое же животное, как и Адольф, вот в чем лажа-то крылась! Значит, с ним нужно себя немного по-другому. — Попробуй теперь догнать меня, тварь!
Он припустил прочь от клуба, бежал по центру дороги. Ему требовалось время на обдумывание своих дальнейших действий, к тому же плечо ужасно болело — словно его взяли и вырвали с мясом. 
— Сделал? Сделал ты, чего хотел? — издевательским голосом кричал Тод, убегая. — Теперь поведай, нахуя?
Пусть Рэйвен копит злобу. Одного желания выжить маловато для того, чтобы справиться с Потомком Грифона. Но для этого его нужно сперва растрясти и заставить проснуться.

+1

11

Зубы не просто ныли: боль нарастала и стала такой, будто бы это Рейвен, а не патлатый, получил по лицу. Впрочем, на это не было времени.
Он бежал, открыв рот и понимая, что должен не бить или пинать, а грызть. Сожрать. Уничтожить. Последних шагов Рейвен не ощутил, может, он даже прыгнул или просто отвлекся на появившийся откуда-то инстинкт.
Патлатый поднял когтистые руки, готовый напасть, но не успел. Рейвен сцепил зубы на его руке, вгрызся, чувствуя, как в рот брызнула кровь, как она потекла по подбородку, сглотнул и...
Очнулся.
Рейвен наконец-то понял, что видит свое лицо не так, как обычно, такое иногда случалось во сне, но ни единого раза — в реальности. Что именно произошло, понять не получалось, но он понял, что что-то не так с его ртом.
Замешкавшись, Рейвен не успел заметить, как его ударили. Шею и ключицу обожгло болью, он вскрикнул, отпрянул назад, схватившись за рану, а во рту чувствуя чужую кровь. Его затошнило, но то жуткое, что в нем просыпалось, опять подняло голову. Рейвен зарычал и ринулся вперед, прямо в распахнутые когтистые объятия.
Откуда-то сбоку вынырнул человек, патлатый схватил его и швырнул в Рейвена. Кто это был, он не понял — наверняка попавшийся под руку случайный прохожий, смутно кого-то напоминавший, но на то, чтобы разглядывать случайную жертву, времени не было. То, что его звали, Рейвен не слышал. Он поймал человека, замер на некоторое время, буквально на пару мгновений, но этого было достаточно для побега патлатого.
Рейвен ринулся за ним, пробежал пару метров и вдруг понял, что догонять нельзя, нужно вернуться.
"Август".
Это был Август, приютивший его в своем доме, признавшийся в любви, готовый защищать, приехавший сюда и закрывший его, Рейвена, собой. Только что он чуть не остался брошен на земле перед дешевым грязным клубом, наверняка раненый, ведь тогда, когда Рейвен схватил его, явственно ощущалась кровь.
"Август".
Рейвен повернулся, наконец-то услышал шум машин, грохот музыки в клубе, собственное заходящееся в бешеном стуке сердце. Он неловко отер кровь с подбородка, попутно заметив, что лицо стало обычным, на всякие случай тронул подушечками пальцев зубы, пошатнулся, взял себя в руки и побежал назад.
Август лежал на земле и, кажется, был без сознания. Рейвен опустился рядом с ним на колени, приподнял, задрал рубашку и оценил раны. Досталось ему не очень сильно: удар был не прицельный, Августа просто неудачно схватили, но по бокам остались порезы — ровно столько, сколько было когтей. Рейвен огляделся, неосознанно надеясь на помощь со стороны. Рядом никого не было.
Произошедшее было жутким, напоминало фильм ужасов, а не реальную жизнь. Рейвена опять затошнило, он сплюнул слюну с привкусом крови, попытался понять, как быть дальше.
Для начала им нужно было отойти от клуба, но Рейвен не был уверен, что сможет дотащить Августа, ведь и сам, кажется, держался исключительно на адреналине. Шея болела ужасно, он быстро дотронулся до нее, глянул на кровь, сглотнул и с размаху залепил Августу пощечину.
— Август, твою мать, вставай! — рыкнул он.
Август открыл глаза практически сразу, посмотрел на него, явно не очень осознавая, что же происходит. Рейвен был не против помочь ему.
— Вставай, уходим! Где машина? Веди!
Он рванул Августа вверх, стараясь не трогать раны и чувствуя, что у него самого кровь пошла еще сильнее. Рейвен нырнул Августу под руку, помогая идти, хотя был уверен, что рана, в общем-то, ерундовая, скорее, это был шок, может, что-то еще.
Главное — дойти.
— Кто просил тебя лезть, я справлялся сам! — Рейвена трясло, он старался не думать о том, что произошло с ним несколько минут назад. — Я просил не приезжать!
Рейвен сунул руку Августу в карман брюк, сразу же наткнулся на ключ. По кнопке снятия сигнализации попасть получилось не сразу, а потом пришлось открывать заднюю дверь, чуть ли не швырять Августа на сиденье, чтобы он не стоял столбом. Рейвен не стал садиться следом, обошел машину, открыл переднюю дверь, влез в бардачок. Август был разумным и взрослым человеком, он обожал порядок, дома у него все стояло на определенных местах, поэтому он наверняка возил за собой аптечку.
В бардачке оказались какие-то бумаги, Рейвен ругнулся, хлопнул дверью и подскочил к багажнику.
— Где аптечка?! Хватит втыкать, Август, где твоя сраная аптечка?!

Отредактировано Рейвен Чельберг (27.06.2014 21:57:53)

+1

12

— Хорошо же ты справлялся без меня, — укорил Рейвена Август, тяжело вставая на ноги, дойдя с его помощью до машины и рухнув на пассажирское сидение. Его качнуло в сторону только раз и в самом начале, остаток пути он дошел сам. Ноги почти не слушались, но сила воли с лихвой компенсировала все, что на тот момент плохо работало. — Весь в крови, одежда — в клочья, и пасть эта… ладно, об этом позже.
Не так-то просто было разговаривать связно, когда тебя второй раз в жизни мордует один и тот же человек, не так легко отойти от шока и обратить свой взор на спасителя твоей бренной туши, но надо было постараться, и Август в конце-концов сумел сфокусировать взгляд.
Рейвен молодец — не растерялся, смог минимизировать последствия собственной ошибки. Все правильно сделал. Судя по его интонациям и силе, с которой он швырнул Августа в машину, он  нервничал, но не находился на грани паники.
В его глазах читалось ясно как день: Августа здесь не должно быть, не должно было быть, он должен был доехать до дома, переделать кучу дел, снова не обнаружить Рейвена в своей комнате, вздохнуть и лечь досыпать остаток утра на жестком кресле и стараться не смотреть на пол, где был расчерчен метраж жилых комнат.
Рейвен был зол, внутри него клокотала ярость и желание убивать, но —
— оно не касалось Августа?
Внутреннее чутье било в колокола и трубило в набат, сообщая успевшему отойти от первого болевого шока рациональному и правильному во всех отношениях Августу о том, что он близок к развязке этой истории. Основную смысловую канву он теперь видел, пожалуй, даже слишком отчетливо.
Рейвен мельтешил вокруг Августа, ругался на него, искал по всей машине аптечку. Смешной суетный подросток. Выглядел он при этом ровно так же, как три дня назад.
Совершенно по-человечески.
Словно не был выпачкан собственной кровью, словно не было рваных ран на лице и шее.
— Поверь, — Август попытался воззвать к разуму Чельберга, приняв более привычную позу, то есть сел и сложил пальцы домиком. — Если бы сюда приехал кто-то другой, жертв было бы больше. Он мог вернуться в клуб — вы ведь оба вышли оттуда — и там устроить массовое самоубийство. Тебе повезло, что я здесь. Надеюсь, он никого не успел убить…
Он не договорил, так и замер, дальше в мозгу пошла ассоциативная цепочка. Музыка, голос со странной интонацией, смерти подростков — всегда по одному, ночью, подальше от чужих глаз.
Когти, мерзкая улыбка от уха до уха.
Рейвен, которому в последние два дня было ой как несладко — и этот тип — вместе.
В нем было больше человеческих страстей, чем Август, в принципе за всю жизнь видел, а общаться ему приходилось много с кем.
Рейвен никогда бы не дрался так отчаянно, если бы от этого не зависела его жизнь.
Рейвен никогда не смог бы стать жертвой.
Воля к жизни вызвала в нем те же самые изменения, которые произошли с младшим братом Августа.
— Я был бы тебе крайне признателен, если бы ты прекратил повышать голос в ситуации, которая того не требует. Я с первого раза хорошо тебя услышал. — Август поморщился, стащил с себя пиджак, расстегнул рубашку и осмотрел раны. Хмыкнул: свежие шрамы на правом боку пересекали старые ровно посередине, образуя с ними почти равносторонний крест. — Аптечка на дне багажника, красная коробка с белой буквой «А». Не спрашивай, почему она выглядит так и находится не в бардачке, времени нет объяснять. Дай ее мне в руки и садись рядом.
Минуты, прошедшие между словом и делом показались вечностью. Август принял из рук Рейвена аптечку, открыл ее, покопавшись, достал прозрачную ампулу и шприц, соединил их и без подготовки, привычным движением всадил тонкую иглу себе в бедро. Достал вторую ампулу и повторил укол, только уже Рейвену и в руки. Закатал рваные рукава его куртки, обработал раны дезинфицирующей салфеткой. Стер кровь с лица и шеи, совершенно забыв обработать собственные раны. Слушая сердитое шипение Чельберга, Август напряженно размышлял, как далеко успел убежать человек с лицом его брата.
Август не может позволить этому человеку уйти. Он Ищейка, Информатор, цепной пес Дома. Его обязанность и прямой долг — схватить виновника семнадцати смертей.
Рейвен — злой, раздраженный, его трясло. Он хочет жить и готов вывалить на голову Миттенхайна все проклятия, но не готов рисковать его жизнью.
— Рейвен, я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал. Препарат, который я вколол нам обоим, часа на полтора отрубит наши с тобой рецепторы восприятия вкуса и запаха. Кроме того, примерно на это же время мы не будем чувствовать боли. Рэйвен, ты слышишь меня? Мы должны схватить этого человека. То, что произошло с тобой… с твоим лицом… это все сейчас неважно, слышишь? Об этом мы поговорим потом. Сейчас важно только одно: сумеем ли мы сработаться. Твои… таланты могут нам пригодиться. Ты должен загнать его в ловушку, из которой он не сможет сбежать, Рэйвен. Как гончая, понял? Повторю еще раз: ты не должен его убивать. Выследи и приведи меня к нему. А после, я обещаю, для тебя этот кошмар закончится навсегда.

+1

13

Август пришел в себя, а Рейвена все еще колотило. Он перерыл все в багажнике, добрался до самого дна, устроив хаос. Аптечная коробка была большой, больше, чем нужно в машине. Рейвену подумалось, что в ней наверняка куча всяких препаратов и прочей ерунды.
Пару раз аптечка почки готова была упасть из трясущихся рук, хотя пройти от багажника до задней двери нужно было всего пару шагов. И все-таки Рейвен ее донес, сел рядом с Августом, который и в самом деле был уже абсолютно спокоен и готов к своим очередным рациональным действиям.
У Рейвена не было сил протестовать. Он подставил руку под укол, почти не почувствовал боли. Странно было, что август не промахнулся: Рейвена действительно колотило так, будто он полчаса простоял в одних трусах на морозе.
Он сидел в чистой и спокойной машине и понимал, что мог умереть дважды.
Первый раз ему повезло, что гипноз не сработал, а то, что на него хотел применить патлатый, было явно гипнозом. Не вышло — и ладно, славно, хорошо, чудесно.
Второй раз повезло, когда когти прочертили ниже и не задели сонную артерию, а ведь, блин, могли бы. Рейвен как-то давно читал, что если перерезать горло от уха до уха, на лице появлялась широкая улыбка. Меньше всего ему хотелось улыбаться после смерти.
Рейвен не паниковал, нет. Он был на грани истерики.
Август стирал с него кровь, а Рейвен сидел и не шевелился, пытаясь понять, как так вышло, что все эти годы он не замечал, что относится к числу этих мутантов. Нет, нельзя было об этом думать: руки дернулись еще сильнее, горло перехватило. Рейвен медленно вдохнул и выдохнул. Успокоиться. Так, он спокоен? Да, спокоен. Просто остаточная реакция после драки, он нормальный, все хорошо.
...И тут заговорил Август. Его слова в секунды разбили то слабенькое спокойствие, которое Рейвен успел собрать и склеить поверх своей истерики.
— Ты в своем уме вообще? — отделяя каждое слово, проговорил Рейвен, глядя на Августа исподлобья.
Говорить вслух, почему слова Августа были ненормальными, казалось почти глупым. Проговорить все и не вышло бы вовсе, поэтому Рейвен даже не попытался, зато шарахнул кулаком по спинке переднего сидения и отвернулся. В его изначальный план входило бежать за этим ублюдком, так? Остановил его именно Август, а точнее то, что он валялся на земле, и теперь этот самый Август требует, чтобы Рейвен куда-то бежал и кого-то выслеживал. Уму непостижимо.
— Нахрена? Скажи мне, вот нахрена, блин, тебе это сдалось? — Рейвен постарался говорить потише, но вышло так, что опять сидел и надрывал глотку. Он нервным движением дотронулся до подбородка и до губ, проверяя, действительно ли все теперь в порядке. Может, Августу было все равно, как будет выглядеть лицо Рейвена, но вот сам Рейвен не был согласен бегать с этой жутью, которую он даже еще не видел и боялся представить.
— Он меня прикончить хотел! На кой черт мне за ним нестись, если он готов был меня убить?! Мне хватило, Август, на сегодня — по горло хватило! — Рейвен с шумом вдохнул воздух, еще пару раз саданул кулаком по переднему сидению. Он все прекрасно слышал, понимал, чего от него хотел Август, даже мог взять в толк, почему от него это просят, придумывал вполне хорошие объяснения о том, что маньяк не должен ходить на свободе, но вот понимать все это абсолютно не хотелось.
Рейвен закрыл лицо руками, сильно его потер, вновь и вновь радуясь, что оно на месте, целое, знакомое, он жив, все хорошо. Все-таки девятнадцать — это слишком юный возраст для того, чтобы умирать.
— Август, я не хочу, не могу, не пойду, пусть валит, маньяков должна ловить полиция, — монотонно затараторил он. Рейвен опустил руки, вцепился в колени и смотрел на Августа.
Он понимал, что полиции не полагается заниматься всякими выродками с когтями. Это дела этого дурацкого Дома, на который Август работал, но Рейвен ведь не работал! Почему он должен ввязываться? Его чуть не убили, разве он не имеет права наконец-то отдохнуть?
И самое противное было то, что страшное, требующее мести и почти сорвавшееся в погоню, было не против сорваться сейчас, благо, ужас от пережитого напрочь отбил все животные инстинкты.
Рейвен отчаянно замотал головой, показывая все свое нежелание следовать... просьбам? приказам?

+2

14

Август вздохнул, понимая, что только что совершил едва ли не самую грубую ошибку в своей жизни. А если быть совсем откровенным, то ошибок было три.
Во-первых, он попытался управлять человеком, который за всего за трое суток стал родным, так въелся под кожу, так прочно занял свое место в черством бюрократическом сердце, что сумел на время вытеснить оттуда бумаги и бесконечный поток служебных записок из Дома.
Во-вторых, онн хотел пренебречь его потребностью в безопасности и защите. Первичной потребностью. На ее основе строится все остальные. Если ее отобрать — это может привести к отчуждению и непониманию между ним и Рейвеном.
В-третьих, Август понял, что хотел стравить между собой людей, которые поддались своим животным инстинктам и были ведомы лишь ими, забыв о своей человечности. Они продолжали бы драться до тех пор, пока кто-то из них не упал замертво, но им помешало появление третьего лица.
Рейвен — не твой подчиненный, Август, пора бы уже это понять.
Нельзя втягивать в такие дела посторонних.
Нельзя смешивать личное и работу.
Рейвен Чельберг — при всех прочих равных условиях, из которых выбивается разве что собачья пасть с острыми зубами — был всего лишь человеком, по сути, мальчишкой, при этом очень одиноким даже несмотря на наличие просторной жилплощади и влиятельного друга.
Друга? Любовника? Или все же партнера?
Не сбеги Рейвен сразу же после завтрака на следующий день после экстраординарного по меркам девятнадцатилетнего студента знакомства, то Август попробовал бы вторично расставить все точки над «i» и спросил «кем мы друг другу приходимся?». 
Вопрос самоопределения — второй по важности после инстинкта самосохранения, пора бы и это вбить Рейвену в голову. Им нельзя пренебрегать, даже если кажется, что время терпит и можно отложить на потом, иначе пробел заполнится не как следовало бы, а как попало. Вставит случайную категорию или, что и произошло сейчас — вставит человека в привычную категорию «ресурса».
Мир был для Августа сегментирован, а все люди — посчитаны и рассортированы строго по папкам, совсем как в домашнем архиве. А Рейвен выбивался из привычной схемы. Он не подходил под определение «подопечный», потому что был слишком независим, слишком много знал и слишком многого хотел от жизни, а Август не имел статуса Координатора, а все прочие определения и категории… людям не было в них места. Рейвену предстояло идти трудной дорогой первопроходца.
Он молча выслушал эмоциональную тираду, ни на секунду не изменившись в лице. Слова разума не были услышаны Рейвеном, их перехватили в пути паника и внутренний конфликт. Августу оставалось лишь дать сидящему напротив человеку выговориться, сбросить пар внутреннего напряжения, дать на попытку совладать с его внутренним зверем несколько минут.
Когда поток слов смолк, а интонация, с которой они произносились, стала скорее монотонной и уставшей, чем яростной, Август протянул руки и прижал Рейвена к груди. Он чувствовал горячее сбивчивое дыхание и впервые почти явственно услышал, как его сердце билось, затем пропустило один удар, а затем снова пошло.
— Все хорошо, Рейвен, — Август успокаивающе поглаживал его по спине, шептал на ухо всякие успокаивающие глупости, какие обычно говорят тем, кто пережил страшное событие. Но стыд жег его грудь изнутри, а поднимающая голову память услужливо предоставила картинку того, как Август точно так же поступал и четыре года назад: тихие слова, его широкая грудь, ладони на чужой спине, а младший брат все кричит и бьет его по спине, пытается вырваться. Не верит. — Ты прав, в этом нет необходимости. Пусть валит. Мы поедем домой.
Он отстранился и снова внимательно посмотрел Рейвену в глаза. Держал его за плечи, старался говорить ровным голосом. Перед тем как завести машину и выехать со стоянки, он сказал:
— Сейчас я выйду из машины, сяду на водительское сидение и мы поедем домой. А ты не будешь дергаться, вырываться и кричать, и пока мы едем, обещаешь подумать над своим поведением.

+1

15

Последним, что помнил Адольф, было удивленно-сердитое лицо незнакомого человека, предлагавшего взять некие таблетки, и еще Хайн запомнил голос: молодой, но еще не начавший ломаться. Лет девятнадцать-двадцать, не больше. Кругом была музыка, женский визг, дым и атмосфера анархии. Пол был холодным, на стене облупилась краска. Миттенхайн по крупицам восстанавливал цепь происходящих с ним событий и понял, что ошибся. Последним осознанным действием перед тем, как отключиться, была вялая попытка сопротивляться навязчивому продавцу, а потом он сполз по стеночке. После — темень беспамятства.
Темень ночи на мгновение разрезал всполох огня от зажигалки. Адольф моргнул, не до конца понимая, почему тело бьет озноб, голова кружится и перед глазами все плывет, и вообще, какого черта он стоит на четвереньках посреди улицы? Ни пальто, ни шумных звуков рядом — только темень и холод, пробирающий до костей.
Адольф моргнул и только потом сообразил, что все это время держал зажигалку перед глазами. С видом глубокого омерзения на лице он швырнул ее на дорогу, не особенно заботясь о том, попал он в кого или нет. Его затошнило, повело, но получилось удержать и без того негустой перекус в себе.
Он тяжело дышал, долго не решался поднять голову и посмотреть, где вообще находится. В том, что далеко от «Стали» сомневаться не приходилось, но куда именно принесли его ноги? Локти были содраны в кровь и саднили, на локтях были глубокие царапины, словно от зубов крупной собаки — видимо, на них и приземлился, когда бежать больше не было сил, но собака-то когда успела его укусить?..
Хайн схватился за голову, зарычал от отчаяния, но не чувствовал ни обжигающей боли, которая была первым синдромом мигрени на всю ночь, ни шума крови в висках — если он есть, значит, похмелье близко. Лобные доли словно тянули вниз десятки маленьких веревок, привязанных к нервам. Да, голова была тяжелая, но в том не было вины алкоголя или нервного переутомления.
Вопросы «где я? Что со мной? Как я здесь оказался?» временами то возникали в сознании, то уходили на периферию. Даже если бы Хайн получил на них ответы прямо сейчас, это мало бы помогло. Гораздо важнее было поскорее убраться отсюда — но сил хватило лишь на то, чтобы встать и пробежать, оглядываясь в панике по сторонам, еще три квартала. Потом с ним случилась истерика. Хайн колотил кирпичную стену нежилого дома, кажется, это был музей кукол, и беззвучно кричал, трясся от переполнившей его паники. Ни Рэйва, ни других ребят из группы рядом не было, никто не смог бы помочь, взять за руку, проводить до остановки автобуса. А там Хайн сел бы на двенадцатый маршрут, доехал бы до квартиры Тода и рухнул на диван как мертвый.
Каждый раз, когда Адольф представлялся Тодом, с ним творилось что-то странное. Стоило произнести это имя вслух, одеть на себя — и реальность трещала по швам, расходилась трещинами, через которые был виден другой мир. Это было как будто наркотическое опьянение, только не было ни кайфа, ни ломки, ни гликемической интоксикации.  Это пугало.
Отчаявшись окончить эту ночь в клубе, Хайн брел, куда глаза глядят. Мимо него изредка проезжали машины, обкатывая штанины мартовской слякотью. Прохожих не было, все спали. А на душе Хайна кошки скребли.
Совершенно измотанный, он остановился возле приятного на вид дома. Напротив, через дорогу, был парк, но соваться туда Адольф не решался. Гораздо спокойнее было бы переждать эту ночь в тепле, пускай и чужого дома. Но подойдя поближе и изучив фасад стен, Хайн вскрикнул и отшатнулся, схватившись за горло.
Он стоял на пороге дома Августа Миттенхайна.
На пороге гостеприимного Августа, услужливого Августа, готового помочь всем и каждому Августа.
Однажды он сбежал отсюда. Просто закрыл за собой дверь и ушел, не разбирая дороги, стараясь, точно так же как сейчас, унять себя, спрятать от посторонних глаз свои слезы. Убедившись, что дверь заперта, он, поколебавшись, выпустил когти на правой руке и использовал их вместо отмычки. Не имея за плечами опыта взламывания замков, Хайн провозился с ним минут десять.
Войдя, он запер за собой дверь, чуть не сломав коготь большого пальца. Паранойя говорила, что лучше будет, если хозяин этого дома по возвращении не заметит, что сюда кто-то вошел.
Свет он не включал. Тыкался в темноте. Из кухни прошел в коридор, толкнул дверь кабинета, но та оказалась заперта. Решив не испытывать судьбу дважды, Хайн ушел в спальню, где провел несколько бессонных недель в мае две тысячи девятого года.
Войдя, он задохнулся. Конечно, глупо было ожидать от Августа сентиментальности, он не сохранил бы привычный для Адольфа беспорядок. Но вещей Хайна здесь не было.
Были чужие.
Другие книги на полках, какие-то тетради на письменном столе. Адольф не стал ни к чему прикасаться. По щеке скатилась одинокая слеза, больше сил плакать не было.
— Провались ты, — коротко выругался Хайн и ушел в ванну. Посмотрел в зеркало.
На него смотрела былая тень его прежнего. Лицо осунувшееся, под глазами темные круги. Кожа и без того бледная, отливает нехорошей зеленцой. Волосы свалявшиеся и грязные.
Он не позволил себе паниковать. Вымыл голову, аккуратно убрал следы пены с пола душевой кабинки. Шумно выдохнув, снова выпустил когти и, глубоко вздохнув, словно собрался нырять с вышки, принялся стричься.
Аккуратно собрав волосы с пола, Хайн смыл их в унитаз и снова посмотрелся в зеркало. На него смотрел помолодевший, но изможденный человек. Скорее подросток, чем молодой мужчина. Скулы более четкие, широкий лоб. Разительная перемена, Хайн сам себя не узнал.
Но звук поворачивающегося в замочной скважине ключа заставил его вздрогнуть. Он услышал его сразу, помог обостренный слух. И вот тогда так долго сдерживаемая паника накрыла его с головой. Взгляд бегал по обстановке ванной комнаты словно не знал за что зацепиться. С третьей попытки удалось убрать когти.
Архив? Там его не станут искать хотя бы первое время. Но он заперт, а коридор хорошо просматривается. Заметят. Остаться здесь? Но сюда могут зайти в первую очередь…
Хайн едва-едва успел шмыгнуть в свою бывшую спальню и спрятаться под кроватью. Он очень надеялся, что никто не заметит капли крови, которыми был запачкан пол в ванной.

+1

16

Они, слава богу, никуда не поехали. Бормочущего Рейвена стиснули в объятиях, он почти сразу перестал твердить, что не хочет-не может-не будет, вцепился в плечи Августа и так и сидел, приходя в себя и наконец-то осознавая, что все кончилось. Понимать это было странно, переход в безмятежность не шел, колотить продолжало так же сильно. Рейвен цеплялся на Августа и молча слушал, что там его говорят и как успокаивают, улавливал больше интонацию, чем слова.
— Да нормально все, нормально, — пробормотал он.
Когда Август начал отстраняться, Рейвен сначала вцепился в него еще сильнее, а потом успокоился, заставил разжать пальцы, в которых комкал рубашку.
С ним говорили спокойно, будто бы он мог опять начать психовать. Рейвен прислушался к себе: да, действительно, он все еще готов был взорваться повторно.
— У тебя раны, как ты будешь везти? — тупо переспросил Рейвен, а потом понял, что ему, в общем-то, все равно. Пусть Август делает, что хочет, лишь бы они не ломанулись искать этого сумасшедшего. По-хорошему, Рейвену сейчас нужно было лечь и проспать где-то сутки, потом разобраться с раной, спросить обо всем произошедшем, позвонить родителям, чтобы узнать, кто из них подложил сыну такую свинью...
Чем больше он думал, тем скорее опять начинал заводиться. Машина тронулась, Рейвен застонал и уткнулся лбом в сидение перед ним, которое до этого колошматил руками, согнулся в три погибели. Теперь уже не нужно было собираться с силами, чтобы тащить Августа, не нужно было думать, куда им деваться. Рейвен был предоставлен самому себе.
— Есть вода? — спросил он, не поднимая головы. Август передал бутылку, Рейвен отвернулся к окну, чтобы на него не смотреть, сделал пару глотков, закрутил крышку, бросил бутылку себе под ноги и снова уткнулся лбом в переднее сидение.
Он встретил этого выродка, сам оказался Потомком, Август закрыл его собой, а потом — почти отправил на смерть. Замечательное завершение дня. Рейвен вдруг понял, что позорно ревет, порадовался тому, что вовремя спрятался за креслом, вытер глаза и продолжил пялиться себе под ноги. Бутылка монотонно била по носкам кедов. Он поймал ее, обхватил двумя руками, еще раз вытер глаза. Нужно было незаметно попить воды, привкус крови все еще стоял во рту, но он же ревет, как девчонка, ну что за позорище. Хоть не подвывает в голос.
Рейвен медленно дышал через рот и когда наконец-то смог поднять голову, чтобы отхлебнуть воды, поздравил себя с тем, что даже ни разу не всхлипнул.
— Ты знал, что я Потомок? — голос был хриплым, будто бы чужим, но это можно свалить и на вопли. Рейвен выпрямился, привалился виском к стеклу, впервые за поездку посмотрел на Августа.
Конечно же, не знал. Рейвен кивнул, никак это не прокомментировав, хотя ему очень хотелось заявить, что вся эта история выглядит ужасно странно, будто кто-то что-то все же подстроил. Сил трепыхаться не было, хотелось спрятаться в угол и отсидеться, пока все не закончится.
Он молчал весь остаток дороги, потом, когда вышел, почувствовал, что футболка и толстовка, оказывается, пропитались кровью с одной стороны практически насквозь, пошатнулся скорее не от слабости, а от осознания того, что потерял приличное количество крови, зашагал к входной двери. Рейвен не полез за ключом: он решил для себя, что переживания Августа за сегодня были едва заметные, по сравнению с его собственными, поэтому предоставил весь бытовой план на него.
Хотелось скинуть на Августа даже развязывание шнурков на кедах, но Рейвен сделал над собой усилие, наклонился. Бросил обувь куда-то в сторону, даже не глянув, стояло там что-то еще или нет.
— Я сейчас, — сказал он, тронул Августа за плечо, включил в коридоре свет и пошел в ванную. Закрываться Рейвен не стал: включил воду, медленно стянул с себя сначала толстовку, а потом — с большим трудом — футболку, застонал, несколько раз умыл лицо. Он смотрел на свою бледную рожу, на оставшиеся под подбородком капли крови, уже засохшие и так легко не отмывавшиеся, на жуткую рану на шее и на ключице, от вида которой стало не по себе.
Рейвен умылся еще раз, глубоко вдохнул...
...что-то, кажется, было не так. Он замер, вцепившись обеими руками в раковину, закрыл глаза, пытаясь понять, что же такое происходило, что ему не понравилось.
Ну конечно, что тут думать. Насыщенный событиями вечер — вот, что не так.
Рейвен хотел смыть с раны кровь, но побоялся даже ее трогать.
— Август? — позвал он, сделал несколько нетвердых шагов к стене, сполз на пол, уселся. — Что мне делать?
Вопрос был глобальным, он означал все сразу, — и рану эту дурацкую, и деформировавшееся во время драки лицо, и то, как в глаза Августу смотреть, когда — теперь-то уж точно — тот пострадал из-за него, Рейвена. Вообще говоря, сегодняшний день выбил из-под ног и без того неустойчивую почву, Рейвен вдруг почувствовал, что проваливается, как в каком-нибудь фильме про зыбучие пески, как его утягивает туда, где вообще нет ответов на его вопросы.
Ужасно не хотелось раскисать. Рейвен поморщился и все-таки добавил:
— С шеей, она же вся разодрана, я даже не знаю, как ее замотать.
Нужно было вести себя, как обычно. Он, в конце концов, не девочка-истеричка, хотя было сомнительно после воплей, панических поисков аптечки и рыданий с попыткой спрятаться за сидением. Рейвен с силой потер лицо.

+2

17

Рейвен приобрел в глазах Августа особый статус, но пока это должно остаться тайной. Он прекрасно знал, что так быстро с истерикой справиться не может никто и его новоявленный Подопечный не исключение. Тщедушное тело сидело тихо на заднем сидении, не разговаривало, только плакало, сердясь и стараясь сдержать слезы. А потом попросило воды. В бардачке как раз лежала вода «Эвиан», практически полная, на остаток дороги должно хватить. Когда Рейвен сделал глоток, Август протянул руку за бутылкой (и в качестве жеста доброй воли намеревался погладить пострадавшего по голове) — но пальцы скребнули пустоту.
— Нет, —  с некоторой досадой в голосе ответил Ищейка, и тут же устыдился проявления чувств. Прочистив горло, заговорил уже спокойнее. — Но подозревал, что это может быть, возможно.
А что-то говорило ему еще в их первую с Рейвеном встречу: он особенный, не такой как все, за ним глаз да глаз нужен. Он чем-то отличается от людей, но чем — тогда вопрос остался без ответа.
Август снизил скорость на подъезде к району, где жил, включил гарнитуру беспроводной связи и вызвал информатора, с которым разговаривал  чуть раньше. Коротко и по делу поинтересовался, чем тот сейчас занят, узнал, что, собственно, ничем, и отослал того к лешему, в тишину и покой собственного жилища и сказал, что завтра проследит за всем сам.
Чем меньше глаз и ушей будет в курсе того, что сосед Августа — Потомок, тем лучше.
И тем больше ложилось ответственности на и без того уставшие, загруженные работой плечи.
Рейвен ослаб от потери крови, но защитные рефлексы были временно недоступны для вызова и ему приходилось терпеть, идти, пошатываясь, сцепив зубы. Он с трудом вышел из машины, но что-то в нем, какой-то внутренний стержень не давал ему упасть, поставив ногу на первую ступень лестницы, ведущей к входной двери.
Август поднес ключ к замочной скважине, открыл дверь. Он не заметил следов вторжения.
Рейвен включил свет, одними губами сказал «сейчас» и ушел в ванную комнату. Не нужно было иметь дедукцию Холмса, чтобы понять: только туда он мог уйти, раны нуждались в обработке и дезинфекции. До ушей донесся звук воды. Отлично. У Августа есть о чем поговорить с Домом без свидетелей.
По гарнитуре беспроводной связи он вызвал своего ассистента.
— Кирен, доброй ночи. Разбудил? Оно даже к лучшему. Не волнуйтесь, завтра сможете взять выходной. Да. Да, я звоню по, — он оглянулся на выход из ванной комнаты, но Рейвен еще не успел вернуться. — По одному важному делу. Мне нужно, чтобы вы к завтрашнему утру собрали досье на семью Чельберг. Да, все, что сможете найти. Доброй ночи.
Следующим Август оставил сообщение на автоответчике Северину Вернеру.
— Северин, доброй ночи, это Август Миттенхайн. Посылаю служебный запрос на выдачу информации о клиниках пластической хирургии, которыми владеют и в которых работают на руководящих должностях Существа, лояльные Дому. Проверьте, не проводились ли там пластические операции а последний месяц. Вышлите на мой факс сразу же, как только прослушаете это сообщение. Спасибо.
Причины подозревать пластических хирургов в попустительстве убийце были и возникли они не на пустом месте. Но говорить им «…и найдите мне того, кто догадался сделать из моего брата мишень» было преждевременно.
У преступника было лицо Адольфа Миттенхайна, которого Август похоронил четыре года назад. Совершенно точно похоронил. Но каждый, кто хоть сколько-нибудь долго знал Августа, в течение последних четырех лет не забывал сообщить ему об обратном!
«Два дня назад я видел вашего брата, Август», — сказал Сато Хироши на встрече с ним три года назад. — «Ваши слова вывели его из себя».
«Так вас же двое, Миттенхайнов», — как бы вскользь сказал Франц Штейберг десять дней назад. — «… должна же быть причина, почему это было написано именно на твоей листовке».
Фотография, фоторобот, листовка с написанным на ней воззванием крушить Дом и где перечислялись «его преступления за последние десять лет».
Трупы «Детей без Дома» и простых людей были отличной антирекламой Дому.
Только Потомку, помешанному на собственной безопасности могло такое в голову  прийти.
Миттенхайну едва удалось сдержать себя от резких движений в и косых взглядов в сторону мелких предметов, сделанных из стекла и способных на отлично пробить стену. Сейчас главная головная боль — Рейвен.
— Оставайся на месте, я сейчас подойду. — Август открыл холодильник, достал форму для льда, отколол среднего размера кусок. Подумал и откупорил бутылку «Джек Дениелс», опрокинул в себя. Напиться он все равно сейчас не смог бы, но успокоить руки было необходимо. Захватив из машины аптечку, он вернулся и постучал в дверь. — Рейвен, я иду.
Чельберг не знал, как перевязывать раны. Август осторожно подвел его к душевой кабинке, игнорируя кровавые разводы на полу, положил его ладони на стену, заставляя вытянуть руки вперед, и аккуратно промыл раны льдом из дистиллированной воды. Затем достал из-под ванной бутылку с точно такой же водой, прополоскал раны вторично. Они оказались глубже, задели второй слой кожи и добрались до мяса.
Больно Рейвену не будет, кроме легкого озноба минут через сорок он совершенно ничего не почувствует. От душевой кабинки он переместил Рейвена к раковине, сказал опереться руками и держаться за нее как можно крепче.
— Не двигайся, пожалуйста, сейчас я буду накладывать швы.
Август умеет, Август сам себя почти по кускам сшивал.
Август наложил на раны Рейвена вертикальный матрацный шов.  Для этого было необходимо отводить края раны, придерживая их при этом двумя пальцами, затем вставлять иглу с шелковой нитью под кожу и медленно орудовать иглой, сшивая края раны. Крови уже не было. Можно было работать спокойно.
Закончив с медицинскими процедурами, Август разложил в коридоре некий аналог инвалидного кресла и, не спрашивая разрешения, усадил в него Рейвена. На него страшно было смотреть, но еще страшнее было ощущать его. Август отвез его в спальню, снял с него грязную одежду, одел в халат и уложил в постель.
— Сейчас тебе лучше всего лечь спать. Если долго не будет получаться – зови меня, я принесу снотворное. Хорошо? — Наклонившись, Август осторожно поцеловал губы Рейвена.

+1

18

Август вернулся со льдом и водой наперевес. Рейвен не сопротивлялся и молчал, позволяя вертеть себя и так и сяк, мыть — проще говоря, отличался абсолютной незаинтересованностью в происходящем. Пару раз он спохватывался, шипел, ожидая почувствовать боль, один раз произнес "холодно!", но более — ни слова.
Правда, потом Август изъявил желание зашить Рейвена, и он тут же дернулся, намереваясь вырваться и свалить. Хотя, казалось бы, что там какие-то швы, когда его исполосовал психопат? Но нет же, жуть какая - иголкой тыкать будут.
— Блин, а это обязательно? — с некоторым недовольством пробормотал Рейвен.
Август кивнул. Да, обязательно. Дурак ты, Рейвен, вон, руку не зашил, теперь на ней шрамы толщиной с полпальца, тебе же не нужно такого добра на шее? Конечно, дураком его никто не назвал, Рейвен додумал сам, но все равно обиженно скрипнул зубами, подошел к раковине, вцепился в нее.
Он ожидал боли, но ничего такого не было: просто странное ощущение прошивающего кожу металла. Рейвен некоторое время смотрел в отражении на сосредоточенного Августа, рассматривал его снова, поражаясь спокойствию, а потом не выдержал и отвел взгляд. У этого мужика были абсолютно железные яйца. Рейвен такими похвастаться не мог, у него даже собраться толком не получалось, хотя времени прошло прилично.
Дальше — снова молча. Август усадил Рейвена на взявшееся откуда-то кресло, докатил до спальни, раздел, накинул на него халат, уложил в кровать, будто имел дело с маленьким или немощным. Да этот немощный буквально час назад пастью сверкал и на смерть биться собирался, а его чуть ли не в пеленку заматывают!
Рейвену вдруг стало страшно обидно. Чуточку полегчало, когда Август его поцеловал, но потом опять накрыло. Немощный, маленький. Лежи, Рейви, папочка не может прочитать тебе сказочку на ночь, у папочки много дел. Не переживай ни о чем, маленький Рейви, все проблемы решат за тебя, тебе не нужно ни о чем думать.
Ага, сейчас.
Рейвен поднял руку, положил на голову Августа, зарылся пальцами в волосы.
— Нет, спать я не буду, — пальцы работали так же, как если бы пришлось гладить кота. Рейвен говорил шепотом, потому что боялся, что стоит заговорить в голос, как прорвутся раздраженные интонации.
Да, он был зол. Его, главного участника событий, пострадавшего, но не до такой степени, чтобы перестать соображать, потерявшего достаточное количество крови для того, чтобы чувствовать слабость, но недостаточное — чтобы рухнуть без чувств, пытались задвинуть на задний план и отложить до завтра.
Рейвен продолжал гладить затылок Августа, а другой рукой расстегивал пуговицы на рубашке. Пальцы подрагивали, но, в общем-то, орудовали нормально, он не прерывал зрительный контакт с Августом, даже старался не моргать. Отодвигаться он тоже не позволял.
Пуговицы кончились. Рейвен погладил грудь Августа, ровно посередине, начиная от живота, и надавил, заставив выпрямиться.
— Ты обработаешь свои раны и вернешься сюда, — все-таки дальше говорить драматическим шепотом не вышло, в голосе послышалось наигранное, не менее драматическое спокойствие, почти металл, что совершенно противоречило дрожи в пальцах, — и ответишь на все вопросы, которые у меня возникнут. Их много, Август, и я не могу откладывать с ними до завтра. Если ты не придешь сам, к тебе приду я.
Вряд ли Август, который все это время чуть ли пылинки готов был сдувать с Рейвена, захочет, чтобы жертва произвола ненормального Потомка бродила по дому и пугалась собственного бледного отражения.
— Все твои дела могут подождать, — добавил он и наконец-то отвел взгляд.
Август в очередной раз напомнил ему, что проблемы не заканчиваются на Потомках и предложениях самоубиться, а распространяются еще и на личную жизнь. Давить после того, как тебя спасают, было отвратительно, даже Рейвену, который не был отягощен стойкими моральными принципами, стало гадко, но с этим можно было сделать чуть позже.
В конце концов, Рейвен принял решение, как быть с Августом, когда возвращался к его лежащему у клуба телу, а вот что делать с новым собой, не знал. Приоритеты он расставлял всегда в свою пользу.

Отредактировано Рейвен Чельберг (28.06.2014 21:41:28)

+2

19

Хайн никак не мог устроиться под кроватью так, чтобы было удобно. Кровать была на низкой ножке, боком никак не повернешься — тесно, нос упирается в каркас. Боком тоже проблематично лежать, вширь Адольф был все же шире, чем четыре года назад. Он удивился тому, что вырос и слегка раздался вширь. Хайн до сих пор воспринимал себя в категориях две тысячи девятого года, а тогда его тело еще окончательно не сформировалось, голос тоже начал ломаться очень поздно. А потом начались другие, более серьезные проблемы, стало не до самолюбования.
Адольф выбрасывал из квартир, где жил, все зеркала.
В доме Августа зеркала были почти на каждом шагу. В ванной, в этой комнате, на кухне, даже в кабинете — висело на стене в золоченой рамке, подарок от какой-то важной шишки из Дома.
Хайн чихнул и выбрался из-под кровати. Паника придала сознанию необыкновенную ясность, следовало воспользоваться этим кратковременным эффектом во благо и притащить в свое временное убежище чего-нибудь перекусить. На цыпочках Адольф миновал двери ванной комнаты, услышал голос Августа, говоривший что-то про швы, а затем чей-то чужой голос.
До кухни Хайн не шел — бежал, сверкая пятками. Грифон его дери, его брат притащил в свой дом очередного замарашку? Этот парень в опасности, но пока видимо об этом не подозревает. Август обработает его раны, приголубит - не из жалости, а из чистого профессионализма и в силу привычки, а потом позвонит в Дом.
Так уже было с Хайном. Тогда повезло — он скрылся раньше, чем к Августу приехал коллега.
Адольф разрывался между желанием немедленно спрятаться и потребностью в еде. Еда успокаивает нервы, а инстинкт самосохранения — ну в самом деле, это же инстинкты, они никуда не денутся. А вот еда может очень скоро исчезнуть. Этот парень после полученных ранений (серьезные ранения, мелкие травмы привыкший по десять раз перестраховываться Август не будет зашивать) точно будет жрать за двоих. А где он получил эти ранения и почему на руках самого Хайна еще оставались следы крови — об этом он и подумает с едой и в безопасном месте.
Он неудачно задел локтем солонку - и та разбилась, но ковролин приглушил звук падения.
— Твою мать, — беззвучно выругался Адольф, перехватил поудобнее две пачки печенья и бутылку минералки. Пригнулся, вслушиваясь в звуки вокруг. Нет, раны еще зашивают.
Хайн на цыпочках вернулся в спальню, распаковал коробки, открыл минералку и залпом выпил сразу половину. Он понимал, что это чревато определенными последствиями, но ничего не мог с собой поделать - пить хотелось адски. Оставалось только надеяться, что парень, о котором так заботится его брат, быстро отрубится.
Август точно уйдет работать, включит музыку у себя в кабинете и не услышит шагов.
Услышав приближающиеся шаги, Хайн метнулся под кровать. Во рту было зажато печенье, очень хотелось его съесть, но хрустеть было нельзя. Могли заметить. Испытывая непреодолимое желание хрустнуть печенькой, Потомок старался вести себя потише.
Но не смог сдержать возмущенного сопения когда сверху на него навалилось что-то тяжелое.
Нет, каркас кровати не прогнулся так сильно, чтобы придавить его, но, черт возьми, какого черта этот парень не лежал спокойно, а перемещался по кровати, заставляя ее остов дрожать и бить Хайна по носу? Это был первый повод для недовольства этим типом.
Больно же, блин!
Он все-таки хрустнул печенькой, внутренне страшась, что вот сейчас его и обнаружат. Но нет, эти двое были заняты друг другом.
Вторым поводом злиться на чужака было то, что он — сука и не желал ложиться спать. Август вслух подтвердил самые пессимистичные мысли Адольфа — да, конечно, он сейчас обработает свои раны и вернется, да, разумеется, его дела подождут до утра. Наивный этот парень, что лежал на кровати — старший Миттенхайн уже успел переделать все свои дела, в противном случае он и отвлекаться бы не стал.
Август вышел, его шаги были четко слышны. Кажется, он отправился в кабинет, затем все-таки вернулся на кухню.
Хайн, стараясь ничем себя не выдать, сунул в рот вторую печеньку. Жевать и хрустеть ей он не решался — чувство страха говорило об опасности сего мероприятия, а потому приходилось просто класть кусок теста на язык и ждать, пока он размокнет во рту.
И все было бы в порядке, но когда по трижды сломанному носу в десятый раз попало каркасом кровати, Хайн с шумом втянул носом воздух. Спокойствие, Хайн, только спокойствие.
Осталось подождать, пока чужак получит ответы на свои вопросы и вырубится, наконец.
И в твоих же интересах, Август, дать ему эти ответы как можно скорее.

+1

20

Рейвен находился на грани жизни и смерти еще час назад, но все еще продолжал вести себя так, будто с ним ничего не случилось. Подобная линия поведения была чревата, например, разрывом швов и отсутствием здравой потребности в отдыхе. Август идеально научился владеть языком своего тела, а потому на реплику Чельберга отреагировал как человек, который все понимает и прощает людям их маленькие слабости, то есть, просто кивнул и ответил точно такими же словами, только в несколько другом порядке. Рейвену ни к чему знать, какие чувства на самом деле испытывал Август.
Август Миттенхайн испытывает чувства — сама формулировка заставляет предвкушать. Она напоминает оксюморон.
Живой труп.
Горячий снег.
Чувственный бюрократ, тьфу. Даже думать об этом было противно.
Рейвен вел себя в целом спокойно. Он был утомлен, несколько недоволен тем, что с ним обходятся как с маленьким ребенком, но по совокупности внешних признаков можно было заключить, что он скоро придет в себя. Вон, его пальцы уже шустро бегают по затылку Августа, заставляя шевелиться в том числе и короткие волоски у основания шеи. Август позволил себе на несколько секунд прикрыть глаза. Очень хотелось остаться здесь и ответить на все вопросы Рейвена сразу, без лишних сантиментов, потом уложить все же спать и отправиться заново восстанавливать логические связи между смертями подростков, раз все так удачно обернулось и в деле появились новые зацепки. Да, можно отложить их на потом, но человеческая память склонна подменять действительное желаемым, и если Миттенхайн не запишет все, что видел и слышал сегодня ночью в рабочий блокнот, то к утру половину забудет. Его память была совершенной, но целиком полагаться на нее у Августа привычки не было.
Просьба Рейвена прозвучала как приказ. Август снова не изменился в лице, но почувствовал досаду. Он искренне любил Чельберга, как может любить человека другой такой же, но без эмоций и с черствой мышцей вместо сердца, но не понимал, почему должен его слушаться. С такой интонацией обращался к нему только Северин, да и то в моменты, когда Дом накрывало медным тазом бюрократических проблем с которыми требовалось немедленно разобраться.
"Делайте!" — рявкал Вернер и Август покорно плелся делать свою работу. Тогда он тоже не понимал, с какого перепуга им командует координатор, не имеющий отношения к агентурной сети Ищеек, но привычка думать, а потом уже говорить, всегда была сильнее желания выяснять, кто в Доме главный.
Теплые пальцы Рейвена вернули Ищейку к реальности. Август судорожно выдохнул - подушечки пальцев задели соски. По телу пробежала дрожь полузабытого удовольствия. Всего три дня прошло с их... интимного знакомства, а все новое было очень интересно изучить. Но усилием воли Август заставил себя подняться, пообещать, что да, он вернется и расскажет все, что Рейвен хочет знать. Только взамен Рейвен не будет убегать ни свет, ни заря и шататься по сомнительным заведениям. Как Чельберг оказался в "Стали" Август решил спросить не у него, а у тех, с кем бывший наркодилер находился. Когда он найдет этого человека с лицом его брата, то наступит уже его черед задавать вопросы.
О, он закатит ему образцовый допрос. Даст волю своим темным страстям.
Дверь за Августом тихо закрылась, а сам он прошествовал в ванную. Его что-то смутно беспокоило. Он осмотрел пол. Перед мысленным взором тут же возникли картины обстановки ванной "до" и "после" прихода сюда Рейвена, заляпанного кровью.
Прежде всего, чужие волосы. Длинные, жестковатые, раньше пол был чист. Их не заметили, потому что они были в унитазе, за спиной у Рейвена и Августа. Подобрав волос двумя пальцами, Миттенхайн положил его в колбу из-под дистиллированной воды и убрал в карман. Это следовало отдать в Дом на экспертизу.
Затем чутье обратило внимание Августа на пол. Капли крови прочертили дорожку от входа к душевой кабине. Увы, от этого было мало толку - их успело основательно размыть водой. Но в копилке доказательств теории "здесь кто-то успел побывать до них" было уже два неоспоримых факта.
Вздохнув, Август принялся обрабатывать собственные раны. У него они были менее глубокими и более короткими, поэтому зашивать себя второй раз не пришлось. В отличие от рейвеновских ран свои Август обработал перекисью водорода и смазал остро пахнущей мазью, предварительно так же омыл нарождающиеся шрамы дистиллированной водой. Перевязав себя марлей, Миттенхайн дошел до кухни. Бросил в кресло гарнитуру беспроводной связи, спокойно открыл холодильник и сделал еще два глотка из бутылки с коньяком. Ему алкоголь что слону дробина. Скорее привычка.
Миттенхайн намеревался вернуться в спальню к Рейвену, сделал было шаг — и замер на месте, до боли сжав челюсти. Он напоролся на осколки стекла. Это оказалась солонка - она была сделана в форме сапога. Прислонившись пятой точкой к кухонному гарнитуру, Август принялся методично вытаскивать из ноги маленькие прозрачные куски. Ему повезло - уже минут через пять он оставил свою ногу без следов присутствия в ней посторонних предметов.
Третье доказательство чужого присутствия в доме. Солонка стояла на столе, но ее можно было задеть если неудачно нагнуться за чем-то, что лежит в нижнем ящике гарнитуры.
Да, так и есть - не хватает нескольких пачек печенья.
После четвертого доказательства случайности превращаются в закономерность.
Ладно, об этом можно будет побеспокоиться после. Прихватив с собой коньяк, Август вернулся и обнаружил Рейвена в таком же положении, каком оставлял.
Он так и остался без пиджака и рубашки, в одних брюках. Сев рядом с Рейвеном, Август пригладил выбившуюся на затылке прядь непослушных темных волос, затем пальцы скользнули вдоль линии скул, мягко притянули Чельберга поближе. Поцелуй длился всего несколько мгновений, но даже такого легкого касания губами было достаточно, чтобы распалить в Августе человеческое и усыпить бюрократа, который вопил об опасности разглашения служебной информации лицу без уровня доступа.
Август поставил бутылку на пол, расставил колени пошире, положил на них локти и сцепил пальцы, внимательно смотря на Рейвена.
— Я внимательно слушаю тебя, Рейвен. Что именно ты хочешь узнать?

+1


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 31.03.13 Волк в овечьей шкуре


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC