Практическое Демоноводство

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 31.03.13 Волк в овечьей шкуре


31.03.13 Волк в овечьей шкуре

Сообщений 21 страница 40 из 66

21

Август согласился. По большему счету, у него просто не было иного выбора, Рейвен ведь действительно поперся бы в кабинет, да и, помимо всего прочего, наверняка бы разорался. Он ненавидел, когда что-то шло не так, как задумывалось изначально, о чем постоянно заявлял — и вербально, и нет.
Рейвен, наверное, задвинь его Август, свалил бы и нашел того, кто смог бы ответить на возникшие вопросы. Сеть людей, связанных нелегальным бизнесом, тем и отличалась от легального, что можно было купить любую информацию, главное — знать, что искать. Рейвен узнал, тех мелких крох было достаточно, чтобы начать дергать за ниточки.
Август был не такой великой фигурой, чтобы надеяться только на него, но делал огромное одолжение тем, что соглашался говорить обо всем сам.
Более того, в глазах Рейвена он становился все больше и больше после всего того, что творил какими-то едиными и совершенно идиотскими порывами.
— В ближайшие дни я буду здесь, — согласился на компромисс Рейвен, который действительно не собирался сбегать ни в какие клубы, дел было много и дома. Например, стоило все узнать, залечить рану, как-нибудь объяснить Августу, что с ним не нужно носиться... Но сначала — информация.
Рейвен проводил его взглядом, потер глаза, перекатился к краю кровати, подтянул к себе сумку, с которой ходил в университет, нырнул в нее рукой и выудил пачку сигарет. Он совершенно забыл ее здесь, когда днем спешно собирался в клуб, дергался и прислушивался, боясь, что Август придет раньше времени. Сейчас полупустая пачка была невероятно кстати: Рейвену абсолютно не хотелось вставать с кровати, искать, куда делась толстовка, в кармане которой была пачка. Он вытащил сигарету, медленно опустился на подушку, в очередной раз предчувствуя боль, но так ее и не ощущая. Хоть было приятно, что израненная шея не беспокоила, Рейвен все равно взял на заметку, что нужно попросить Августа больше не применять на нем всякие медикаменты: ему даже аспирин было пить как-то неприятно после всех визитов в притоны, что уж тут говорить про фигню, которая отключала вкус, нюх и боль.
Правда, фантомный привкус крови во рту оставался, и именно его Рейвен пытался вытравить сигаретами. Но на то это и фантом — вкуса дыма не было, и это злило. Как будто воздух глотаешь, только чуточку более тяжелый. Херня, короче.
Рейвен хотел потушить сигарету о язык например, все равно нет боли, но вовремя спохватился: если боли нет, не значит, что нужно отключать мозги. Он притянул покоившуюся на тумбочке пепельницу, потушил окурок, уставился в потолок.
Оставалось только ждать.
Лежать надоело очень быстро, так он чувствовал себя еще более немощным, Рейвен немного приподнялся, услышал, как где-то вибрирует его телефон, а далеко в кухне ходит Август, вздохнул и лег снова, потом опять сел, досадуя из-за того, что никак не может найти себе место.
В такой позе, абсолютно соответствующей той, в которой он был до этого, его застал Август. Рейвен проследил, как к нему подсели, с готовностью подался вперед для поцелуя, а потом, вздохнув от своей покорности, опять выпрямился, отполз к спинке кровати, оперся спиной о подушку.
— Вопросов, как я и говорил, много, — признался Рейвен, заметил бутылку коньяка и протянул руку, молча прося сделать глоток. По-хорошему, было бы неплохо, если бы Август включил свет, но тогда стали бы заметны его раны, да и можно было делать вид, что все произошедшее часов ранее было не с ним, Рейвеном, а каким-то другим парнем.
Он опять, снова и снова, пытался спрятаться от всего в темноте, как какая-то злобная ночная жуть.
Поразительно, что ночной жутью он теперь и был.
— Для начала, — сказал Рейвен, прижал горло бутылки к губам, глотнул, вернул коньяк Августу, — что я такое? Я Потомок, это я понял... как-то. Будто бы всегда знал, но это не так. Почему сейчас, а не до этого? Я много раз был в неприятных ситуациях, это произошло из-за того, что я боялся умереть?
Он облизал губы, замолчал на пару мгновений, а потом вдруг спохватился, поднял руку, призывая начавшего отвечать Августа помолчать.
— Этот человек, Август... Он пытался заставить меня умереть, он говорил, что я должен покончить жизнь самоубийством. Только после этого, когда у него ничего не вышло, он выпустил когти.
Рейвен сглотнул. Вспоминать о произошедшем было неприятно, даже жутко.
И тут произошло странное: Рейвен вдруг понял, что на большую часть вопросов сможет ответить сам. Почему от него скрывали, что он Потомок, его собственные родители? Потому что он никак не проявлял себя, а потом просто ушел, отказавшись от них, хоть и сделав это неявно. Кто из них ему так удружил? Скорее мать, чем отец, было в ней что-то эдакое, странное, к чему Рейвен привык и на что не обращал внимания, но что понимал сейчас: всякие странные движения, то, как она легко управляла отцом, как все ей быстро давалось. Многие говорили, что он как раз на нее-то и похож, но кто ж знал, что настолько?
Стоило позвонить ей завтра, лишь бы не замотаться и не забыть. Как спрашивать о своем происхождении, Рейвен не знал, наверное такое же чувствуют дети, узнавшие вдруг из левых рук, что их забрали из приюта.
А еще он не знал, как спросить, почему Август закрыл его собой, закрыл ли, а не напоролся случайно на того урода, Рейвена ли закрывал, а не тот, другого, и если его, то для того ли, чтобы Рейвен не чувствовал себя плохо от совершенного убийства? Никогда его еще так сильно не волновала этическая сторона какого-то действия. Он решил повременить и не спрашивать — и без того забот много.
Рейвен еще раз попросил коньяк: протянул руку, слегка шевельнул кистью.

+1

22

Происходящее Адольфу не нравилось. Ну совсем никак. Это было просто смешно.
Логика событий требовала Августа отвечать на вопросы и быть хорошим мальчиком, но стоило открыть рот, как его тут же заставили заткнуться.
Миттенхайн в душе был очень удивлен, но вынужден был сохранять лицо и держать ладони прижатыми к полу, усилием воли заставлял себя оставаться недвижимым и не шевелить даже левой пяткой, потому что в противном случае он не выдержит и заржет.
Нервно. Громко. Безудержно.
Это что-то невообразимое: Августа впервые на его памяти кто-то заставил замолчать, не найти слов для ответа! И кто - какой-то парень с улицы! Не приказом, не злобным шипением, означавшим опасность для его шкуры (хотя когда это его вообще волновало), не просьбой даже, а... просто словами! Контекстом!
Очевидно, что в этот момент Август почувствовал себя если не бездарным родителем, то ненужным и потерявшим свою актуальность уж точно. Адольф слишком хорошо знал это сосредоточенное постукивание носками ботинок по полу. Его брат о чем-то напряженно размышлял, и, судя по участившимся ударам, сделанные выводы его чем-то категорически не устраивали.
А Адольфа не устраивало поведение оплота спокойствия на этой грешной.
Старший из братьев Миттенхайн никогда не позволял никому собой помыкать. Да, он мог не сразу признать свое поражение, мог тактически отступить, чтобы обдумать свой следующий ход и, если не нашел решения, то так и быть, согласиться замолчать, но  его молчание никогда еще не было таким понимающим и добровольным.
Его и чужака связывает нечто большее, чем работа Августа?
Помимо удивления, возникали вопросы другого плана. Но Хайн успел услышать только начало предложения, потому что потом кровать скрипнула, вес тела переместился в его сторону, в очередной раз ударив по переносице доской каркаса и поглотив в памяти окончание вопроса о Потомках и сбив вектор мысли новой волной паники. Адольф зажмурился, часто-часто задышал через нос, пытаясь сдержать очередной чих. Кем бы ни был этот парень, он был чертовым неряхой и не вытер под кроватью пол. Фух. Кажется не чихнул. Вроде бы получилось остаться незамеченным еще на несколько секунд. 
Но паника перебивалась возмущением — теперь на кровати стало телом больше. Одним взрослым, ужасно важным телом больше. Ног, постукивающих по полу, Адольф больше не видел.
Хайн прополз на спине немного вправо, ближе к краю кровати. Центр тяжести сместился в противоположный конец, а значит, можно было немного постараться и уже спустя двадцать сантиметров сунуть очередную печеньку в рот, вознаградив себя за выдержку и проявленную смекалку — иначе сидел бы и кусал локти вместо теста с изюмом.
Что этот парень на кровати, что Август — оба теперь давили на Хайна тяжестью своих тел.
Как будто ему было мало давления в собственной черепной коробке.
На пол с глухим стуком упала зажигался — и вот тут до Хайна наконец дошло, что такое бояться по-настоящему. Он почти на физическом уровне ощутил, как сжимается его тело, становясь меньше в размерах. В своем воображении на Потомка смотрело полое дуло снайперской винтовки, грозя пробить лобные доли одним точным выстрелом, а не пара чужих глаз.
Чужих, мать их, глаз.
И эта зажигалка в руке. И табачный запах, от которого в комнате хрен продохнешь теперь.
Сглотнуть комок слюны в горле получилось только с третьей попытки, разжать ладони - со второй. Хайн отполз подальше от края кровати, вглубь теней, складывающих пол. В левый бок уперлась пачка с печеньем, локоть придавил с громким звуком бутылку с водой.
"Блин, блин, блин", — такие слова мало подходят для молитвы, но ничего умнее Хайн придумать не мог. Ничего глупее он придумать не мог.
— Жопа, — коротко выдохнул шепотом Хайн, таращась на эти невозможные глаза, которые казались ему смутно знакомыми. Где-то он их определенно видел, причем в схожем освещении...

+1

23

Рейвен подхватил бутылку, которую ему сразу же, по первому молчаливому желанию, протянули. Август выглядел задумчивым, смотрел как-то странно, от его взгляда становилось не по себе. Будто бы он, Рейвен, чего-то натворил, хотя, казалось бы, большей невинной и ничего не понимающей жертвы здесь не было.
Нет, хорошо, он чуточку что-то там понимал, но этого было недостаточно.
И Август, словно бы задумавшийся, как лучше профильтровать информацию, ему тоже не нравился.
Рейвен сунул ему бутылку обратно, даже не успев притянуть к себе хотя бы на пару сантиметров, сцапал его за запястье и потянул на себя.
— Да чего ты там... ближе давай, ложись.
Он хотел еще заранее предупредить, что никуда сегодня Август уже не пойдет, никакие неотложные дела решать не будет, как бы к ним не рвался, но промолчал. Ладно уж, это можно будет сообщить позже, как и свои размышления по поводу того, что вертелось в голову в течение всех этих дней, которые Рейвен вертелся в клубах и университете.
Август отвечал, а он, Рейвен, кивал, молча соглашаясь и принимая все то, что ему говорилось. До этого о Потомках он особо не слушал, да и Август говорил критически мало: никому это нужно не было, а теперь вдруг потребовалось. Очень неприятная насмешка судьбы.
Рейвен все-таки перехватил коньяк, хлебнул, устраиваясь на подушке поудобее, поставил бутылку себе на живот, слегка придерживая.
Слишком много информации. Слишком.
Нет, Август сказал мало, в очередной раз подтвердил, что Рейвен Потомок, но не сказал, чей именно, разве что обозначил область поисков: Рейвен был псом, но вот псов было... как собак нерезаных.
И, бывает, что все это проявляется не сразу, а через некоторое время, но к двадцати годам обычно всегда.
Рейвен кивал. Ну да, все правильно, ему ж девятнадцать, еще бы чуть-чуть — и все, пропащий кадр. Стоило позвонить мамочке, поздравить, хотя от мысли, что с родителями предстоит разговаривать, стало тошно и обидно. Нет, отложить на потом, задвинуть как можно дальше.
Он вернул Августу бутылку — они уже приговорили около трети, как только не заметили? — и потянулся за сигаретами. Рейвен достал одну, попытался прикурить, нечаянно подался назад, коснулся локтем бутылки, с перепугу подумал, что, наверное, вообще умудрился задеть раны Августа, подпрыгнул и выронил зажигалку.
— Блин, — пробормотал он, бросил пачку куда-то в ноги, зажал сигарету между зубов, быстро глянул на Августа, прополз через него, выдавив короткое "блин, прости!", перегнулся через край кровати. Для того, чтобы коснуться головой пола, не хватало буквально сантиметра.
Сигарета выпала изо рта и покатилась под кровать — как раз туда, откуда на Рейвена смотрели испуганные глаза.
Рожа была знакомой: именно этот психопат собирался прикончить его около часа назад, только теперь он выглядел пришибленным. Зашумел вон даже, а Рейвен все так и висел, лежа поперек Августа, смотрел на незнакомца под кровать.
— Ав... густ... — пробормотал он, но больше ничего сказать не успел: его закинули обратно на кровать. Рейвен нелепо взмахнул руками и тут же собрался, встал на колени, приготовился к возможному бою, которого чертовски, невероятно просто не хотелось, но, кажется, у него просто не было выбора.
Рейвен даже поморщился от досады.
Чертова жизнь, вот всегда все через эту самую жопу, которую помянул чувак под кроватью.

+1

24

В темноте хорошие вещи не делаются. Вот и Август не совершал сейчас ничего доброго и вечного, разглашая конфиденциальные сведения, за которые по-хорошему следовало бы предварительно брать расписку.
Мало того, он распивал коньяк с ключевым свидетелем серии загадочных самоубийств, которые теперь — пора это уже окончательно признать — затронули и Существ. До этой ночи в списке жертв уже было одно — демон по имени Гейне Шрёдер, попытавшийся поднять былой престиж террористической группировки "Дети без Дома" и взять управление ею в свои руки, но потерпевшего неудачу. Но про него не знали в Доме. В списке инициированных Гейне все еще значился живым и его Координатор уже вторую неделю не может с ним связаться.
Смешной.
Коньяк обжигал горло и освежал мысли, которые построились ровными рядами и одна за другой покидали разум Августа. Ищейка рассказал о Потомках все, что должен знать рядовой работник Дома, утаив, впрочем, кое-какие ключевые факты. Вид при этом Миттенхайн имел самый серьезный, словно не он тут лежал и гладил сухими от напряжения ладонями спину Рейвена, словно не наблюдал как его губы прикасаются к горлышку и языком слизывают с ободка горькие капли.
— Потомок осознает себя в моменты наивысшей опасности для его жизни, в этом ты прав. Как правило, они первое время неспособны контролировать свою "животную" ипостась, и именно из-за их опасности прежде всего для них самих, Дом и просит их регистрироваться. Регистрация — своеобразный аналог страховки на случай, если Потомок ранит человека или Существо. Нет регистрации — нет гарантий. Впрочем, как мы с тобой убедились на собственном опыте, даже высокий чин Дома не всегда способен эти гарантии дать...
В этот момент Август проклял свою интуицию, которая кисло подсказывала, что руку Чельберг выставил перед ним не просто так. Миттенхайн в ответ выставил вперед свои разжатые ладони, демонстрируя свою капитуляцию.
То, что на лице Рейвена вдруг разом нарисовалось понимание и отпечаталась обида было видно невооруженным взглядом даже несмотря на темноту. Косые полоски света падали аккурат на переносицу и глазные впадины лица молодого Потомка. Пусть Рейвен не думает, что окно расположено в случайном месте, а кровать поставлена прямо напротив него чисто из романтических соображений. То есть, как оказалось три дня назад, и из них тоже, просто это было постольку поскольку.
Просто так получилось.
Август был человеком и не умел читать чужие мысли, но в девяноста пяти случаях из ста Существо очень быстро переставало удивляться произошедшим в себе переменам. Ну да, осознали себя кем-то другим, но вскоре поверх сверхъестественной сущности накладывался обновленный пласт с паттерном воспоминаний и разрозненные стороны их натуры как бы схлапывались, замыкали цепь.
Поэтому на руку Рейвена Август среагировал так же, как всегда реагировал на любую давно знакомую деталь. По-рабочему спокойно. Только отстукивал носками по полу, впитывая дальнейшие слова с повышенным вниманием к деталям.
— Только после того, как у него ничего не вышло, говоришь? До меня конечно доходили слухи о Существе, которое пыталось покончить с собой через самосожжение, но его вовремя остановили. Прибывшая на место полиция свидетельствовала, что рядом с ним никого не было. То есть, он как-то сам сумел прекратить действие гипноза. Но твои слова меняют все обстоятельства дела.
Гипноз убийцы не работает на Существ, — раз.
Если незадачливый самоубийца с ожогами на ногах и есть виновник семнадцати смертей, он сам Существо, — два.
Если лицо Адольфа Миттенхайна — не слеплено на коленке, а принадлежит реальному человеку, то убийца семнадцати человек — его брат, — это три.
Теперь Август ненавидел не только свою интуицию, но и методы своей работы. Не испытал каких-то негативных чувств к ней самой, но отчего-то почувствовал досаду.
— Точную видовую принадлежность твоего предка пока определить нельзя. Для этого необходимо провести комплекс исследований, а кто их сейчас помнит... последнего зарегистрированного Потомка Дом видел лет сорок-пятьдесят назад, если не больше. Сейчас не смогу вспомнить точных цифр, для этого нужно копаться в архиве. Но в том, что ты пес сомнений у меня нет.
Псов действительно много, а вот многие ли из них хотят преследовать свою жертву и рвать ее в кровавые лохмотья? Круг поисков предка резко сузился. Август еще в бытность студентом написал работу по атавизмам у Потомков, перекопал тучу материалов в городской библиотеке Берна, задействовал даже информацию с душком из прошлого из архивов Дома, выбив-таки разрешение на работу у Северина Вернера, поэтому он был практически уверен как минимум в двух вариантах.
Цербер или адская гончая.
Есть еще псы, но они не подходят характеру Рейвена, точнее тому, что Август о характере Рейвена знал.
У него была одна пасть, а не три.
Цербер махнул лапой и скрылся в неизвестном направлении.
Так, это сейчас не важно, поехали дальше, как бы сказал Рейвен и притянул Августа ближе к себе. Как будто тот мог сейчас куда-то уйти.
Они еще немного поговорили, Август выдал еще немного служебной информации. Судя по тому, как резко Рейвен схватился за пачку с сигаретами и как она выскочила из его рук и упала на пол, курение не вредно для здоровья, а спасает расшатавшиеся нервы и как-то примиряет с обидой на родителей.
Ведь Август не сказал Рейвену, что родись у него младший брат, для него все могло сложиться по-другому.
— Рейвен, вернись, я сам.
Сказал чисто на автомате, инстинкт заботливого старшего брата орал, что Чельберг не должен шевелиться. Миттенхайн поднял бы эту сигарету с пола, выбросил бы ее, принес бы новую. А еще лучше распаковал свой запас дорогих сигарет с настоящим табаком, а не той отравой, которую курит Рейвен. Пришлось схватить молодого Потомка за шкирку и довольно грубо вернуть его на место.
Но Чельбергу не лежалось, он вскочил на колени и словно приготовился к драке. Такую позу Август уже видел. И очень-очень не хотел выяснять причину странного поведения Рейвена.
— Что случилось? Рейвен?
Не получив внятного ответа, Август наклонился за пачкой — и увидел печенье. Чуть раньше он зафиксировал и звук подмятого пластика, но не придал ему значения. А теперь выводы становились кирпичиками, на которых строился фундамент его предположений — и теперь уже Миттенхайн шарил ладонью под кроватью, стоя на четвереньках.
Испуганный вдох, а затем и короткий писк подтвердили присутствие в комнате кого-то третьего. Пальцы наконец зацепились за чью-то одежду и Август с силой дернул на себя. Не рассчитал удар, незваный гость вылетел как камень из пращи и крепко приложился о выступ подоконника затылком. Закатив глаза, он сполз на пол и потерял сознание.
Август вздохнул и поднялся на ноги.
— Следи за ним. Я принесу веревки.
И вышел. В кабинете его уже дожидался рабочий  инструмент.

+1

25

Ему чертовски везло в последнее время. И так же дьявольски не везло одновременно.
Как только наладил обеспеченную жизнь — оказался запертым на двое суток в клинике, заработал провалы в памяти и обострение паранойи.  Попал к Ноа, ища поддержки, а получил странные ощущения в теле и первый сексуальный опыт (половину проспал, но это не суть важно). Стоило возобновить контакты с группой, где солистом раньше был Тод Рэнсон — начались странности с появлением трупов молодых людей по всему городу и эти листовки. Хайн просыпался по утрам и обнаруживал у себя на руках пятна от чернил, мозоли на пальцах - он что-то печатал, причем так остервенело, что не щадил себя. Но Адольф не помнил, что делал! Это пугало, но все можно было списать на стресс и странные сны, в которых его кто-то пытался поймать.
И вот теперь — очередной провал в памяти, снова бегство, но удалось спрятаться в доме старшего брата. Там можно было переждать ночь, а утром... свалить из Женевы к родителям в Берн? Еще дальше, на родину, в Ури? Сколько километров спустя он осознал бы, что с ним что-то не в порядке? Но его нашли, его обнаружил кто-то смутно знакомый. Кто-то, кому на своей шкуре довелось почувствовать на себе влияние когтей Миттенхайна-младшего на мягкие ткани эпителиального слоя, а может и глубже. Такими глазами и с такой интонацией никто и никогда брата не звал. Нет, не брата - Ищейку. Цепного пса Дома, для которого люди - ресурс, личностные отношения - часть служебной инструкции, а собственный брат - даже не цель, а проходной этап, очередная ступень в конвейере его обязанностей. Сдал Потомка Дому, получил премию, пошел дальше работать.
Скотство иметь такого старшего брата, но родственников не выбирают и Хайн плотнее вжался в пол и отползал все дальше и дальше от этих глаз, а потом от чьих-то рук. Он полз до тех пор, пока в плечо не уперся острый угол металлического плинтуса. Тело било уже по-крупному, хотелось кричать, звать на помощь — но никто не придет, он обречен окончить свои дни здесь, позорно умерев от разрыва сердца под кроватью.
Умирать ужасно не хотелось.
Почему-то в памяти всплывало услышанное.
Чужак (Рейвен? Рейвен, старина, знал бы ты, как твоему испуганному хрипу обрадовался внутренний голос, так похожий на голос Тода Рэнсона!) оказался его собратом. Потомком.
Хайн поднял руку на существо? Сделал это против своей воли? 
Или Существо подняло на него руку раньше?
Пока рука шарилась по полу в поисках чего-то за что можно уцепиться, Хайн судорожно пытался вспомнить. Рейвен? Он не ошибся, или того наркодилера, который пытался толкнуть Потомку грифона наркоту в начале месяца и правда звали Рейвен? Голоса из недавнего прошлого так явно зазвучали, что Хайн испуганно вскрикнул — тут-то его и схватили.
"— Рэйвен, брось ты его! Пропащий он. Или уже на игле сидит. Кто его дилер?"
"— Не, парень точно наш, свежий. Чистый, как слеза девственницы. Эй, парень, " — Шкодные до невозможности глаза, нелепая какая-то улыбка, расслабленный вид. — "Эй, парень, хочешь попробовать что-то, что изменит твою жизнь навсегда?"
"— Отстань от меня, пожалуйста, иди своей дорогой... я жду друзей. Пожалуйста, иди куда шел" — ответил тогда ему Хайн.
"Спасибо, Рейвен, попробовал. И, нет, не хочу больше. Объелся. Сам жри свое дерьмо."— Сказал кто-то, чей голос идентифицировать не получилось.
Хватка Августа была так же сильна, как и в их с Хайном последнюю встречу. За несколько секунд Потомок преодолел расстояние с пыльного пола до стены. Затылок обожгло, перед глазами все стало мутно от мелькающих звездочек, а потом Адольф Миттенхайн потерял сознание. Он начал падать лицом вниз, но тело сползло по стене спиной и Хайн в итоге завалился на бок.
Он не почувствовал на себе ни взглядов, ни веревок, сдавивших ему руки, ни того, как его грубо подняли с пола и усадили спиной к подоконнику. Голова Потомка безвольно качнулась вперед.
Руки были его главным оружием и Август Миттенхайн это прекрасно знал.
Потому и понадобились веревки.

+1

26

Рейвен застыл, пытаясь призвать эту хрень в себе, которая выдвинула пасть, и одновременно страшась ее появления. Смертельная опасность, которая буквально выжигала все внутри, тоже не появлялась.
Какая может быть опасность от человека, который смотрит такими огромными испуганными глазами? Рейвен точно помнил — выражение лица у патлатого было другим, более диким, даже сумасшедшим. Тот, кто так отвратительно улыбался, не мог настолько ярко удивляться.
Главной несостыковкой в ситуации было, пожалуй, то, что ему, час назад метившему в глотку, ужасно не хотелось соваться под кровать снова, выуживать этого человека, что-то с ним делать... Он неосмысленно глянул на Августа, тот будто бы все сразу понял и полез вниз.
Под кроватью сидело чудовище, которого Рейвен заметил случайно, а Август в порыве решительного героизма нырял к чудовищу сам.
— Нет! Стой, Август, нет! — на повышенных тонах проговорил Рейвен, почти прокричал, пытаясь остановить Августа. Он влезет сам, не нужно, у него ведь из них двоих эта дурацкая пасть, ему рисковать жизнью. Его уже закрывали от когтей, так почему теперь опять Август вынужден сталкиваться с этим Потомком? Почему это не могло произойти завтра, через неделю, в другой жизни, в конце концов? Они бы просто лежали, допивали коньяк и говорили. Рейвен бы поднял свою дурацкую зажигалку, вернулся бы под бок Августа и продолжил играть в почемучку...
О боже, ну зачем.
Август сунул руку под кровать, схватил это подкроватное чудовище, швырнул его об стену. Рейвен вздрогнул, когда патлатый — уже не патлатый, конечно, он ка-то умудрился обзавестись короткими волосами, может, до этого был парик? — сполз на пол и остался лежать там.
Значит, не такой уж беззащитный Август. Рейвен бы сейчас точно не смог провернуть такой трюк с ударом головой в стену — банально не хватило бы сил.
Он сглотнул, быстро глянул на Августа.
— Быстрее, — попросил Рейвен, — я боюсь, что, если долго буду находиться с ним один, все же захочу его добить.
Он уже ни в чем не был уверен. Если до этого Рейвен думал, что да, действительно разумно было бы поймать маньяка с даром гипноза, нельзя оставлять его шататься на воле, то теперь недоумевал, зачем веревки, ведь можно сразу звать полицию. А потом состыковывал информацию в голове: нет, это дела Дома. Рейвен не понял толком, что это за Дом такой, но уяснил, чем он занимается. Именно ему полагалось контролировать таких скачущих по округе Потомков, так почему же нет контроля? И как вышло так, что пятьдесят лет их не регистрировали, его, Рейвена, матери всего сорок, значит, и она не проходила регистрацию?
Ерунда какая-то. Рейвен уже не мог думать, у него мозги готовы были вскипеть.
Он подошел к бесчувственному телу, глянул в лицо.
Самое главное — почему он оказался здесь, под его, Рейвена, кроватью? Не мог же он его выслеживать, нет?
Август вернулся с мотком веревки, попросил помочь. Рейвен держал руки неизвестного Потомка, чувствуя смутную тревогу из-за того, что в любую минуту мог почувствовать остроту жутких когтищ, но ничего не происходило. Август стянул запястья веревками, усадил человека поудобней.
Рейвен шагнул назад, но далеко отходить не стал — на случай, если понадобится его помощь. Бросать Августа одного он не собирался, а если тот вздумал бы его выгнать, даже не смутился бы немного поорать о своих правах: Рейвен должен был присутствовать здесь, что бы сейчас не происходило.
— Кто это? — спросил он, ожидая именно персональные данные, а не видовую принадлежность, которую узнал ранее и ощущал сейчас.
Это было будто бы запахом. Неизвестный, связанный и находившийся без сознания, пах особенно приятно, безумно, бесконечно приятно. Август — тоже, но не настолько, Рейвен ни разу не встречал людей в этой своей новой ипостаси, если не считать хозяина квартиры, в которой они находились, да и с Потомками не виделся, но разницу между ними двумя осознавал.
Но это был не запах, ведь лекарство, которое ему вколол Август, отбивало обоняние, но иначе назвать это ощущение у Рейвена не получалось.
Он приблизился к Августу, встал за его плечом, замер, готовый оказать поддержку, а Август тем временем приводил Потомка в чувство.
Рейвен смотрел, как открываются глаза, опять испуганно округляются, как патлатый дергается, но не может выбраться из пут, и недоумевал — где ощущение смертельной опасности? Где же оно? Разве не должно появиться прямо сейчас, в эту же секунду, как только на его лице сфокусировались?

+2

27

Миттенхайн медленно приходил в себя, открыл глаза, ожидая, что окружающее пространство будет искривляться подобно отражению в кривом зеркале, но ничего такого не было. Даже зрение не упало еще больше после основательной встряски. Адольф чувствовал, как саднит затылок, свое тело тоже - оно было тяжелым, но вокруг все было прекрасно видно даже несмотря на темноту.
Внутричерепное давление от удара о твердую поверхность похоже, нормализовалось, и близорукость отступила. На глаза словно надели линзы. Предметы светились так, словно были сделаны из фосфора и были единственным, что слегка плыло перед глазами.
А потом Адольф сделал робкий вдох, рискнул поднять голову — и в ужасе вжался в деревянную перегородку подоконника, испуганно тараща глаза. Это успело стать рефлексом, уйти в область подсознательных действий, как моргание или дыхание.
Перед ним стояли две жертвы его когтей и страшной сущности. Их внешнему виду мог бы позавидовать гример средней руки, работающий на съемках фильма о восстании мертвецов.
Один был человеком (привет, Август, отлично выглядишь, а эти шрамы у тебя откуда? Ах, да, не вспоминаем об этом) и его энергетика была вся в грязных разводах. Чистой эмоции от Августа никто из Существ никогда не видел, а копаться в нем мало кому хотелось, потому и запоминали в основном по цвету рубашек и крою рабочего костюма - фиг поймешь, что у этого типа в голове творится. Миттенхайн-старший и привел Хайна в чувство несколькими чувствительными, но все же мягкими ударами по лицу.
Адольф тряхнул руками в путах, попытался хоть сколько-нибудь ослабить узлы, но те не поддались и Потомку грифона осталось сидеть не солоно хлебавши.
Он успел заметить блеск в глазах другой жертвы — Потомка, и это заставило отползти к стене, отводить взгляд, будто это могло его от чего-то спасти, и выглядя при этом предельно смешно - шутка ли - передвигаться по полу по-крабьи? С трудом опустив голову, Хайн осмотрел свои руки - нет ли следов пробуждающейся Сущности? - и не увидел ничего хоть сколько-нибудь странного. Потом Адольф попробовал встать - но ему объяснили, что этого делать не стоило и решительно надавили на темечко, возвращая в прежнее положение.
Тело уже не трясло, только ужасно болели руки, дрожала челюсть и  ужасно чесался нос.
Он не чувствовал себя в безопасности уже очень давно.
Паника колола свежие раны на руках короткими электрическими разрядами.
"Взгляни в лицо своим страхам, Хайн", — посоветовал внутренний голос. Не тот, что обычно предлагал закинуться парой литров пива и пойти куролесить по ночному городу, а другой. Более разумный, взвешенный. Смутно знакомый. Адольф сглотнул подступающую к горлу тошноту и поднял голову снова.
Август что-то сказал, но что именно - Хайн прослушал. Сейчас его больше интересовал собрат. Другой Потомок встал за спиной у Августа, хмурился и одновременно будто недоумевал. Он чего-то не понимал, но чего именно не понимает, он пока так и не понял.
Ну да, Хайн тоже ожидал чего-то другого - очнуться в подвале и закованным в цепи, например, а не одетым, в своей бывшей спальне и лицезреющим полуголых брата и чужака. На щеках против воли появился румянец, потому что нельзя раз посмотреть на торсы в шрамах и легко удержать нитку слюны.
Ноа плохо влияет на моральный климат Хайна, да-да, это не Хайн виноват.
В принципе, этот Рейвен был неплохим парнем. И неплохим другом он тоже мог стать, вот только кто начинает уже третье свое знакомство с порезов и шрамов?
Правильно, Хайн начинает свое третье знакомство с порезов и шрамов!
Друзья познаются в беде.
Если не друзья убьют Хайна раньше, чем он успеет раскрыть рот, он будет им за это очень благодарен.
Август попросил включить свет и Адольф очень вовремя успел закрыть глаза. Потом старший брат проделал с его телом странные манипуляции, больше походившие на медицинский осмотр. Ладони Августа были очень холодными и - неожиданно! - вспотевшими от волнения. Это было однозначно чрезвычайное положение. Старший Миттенхайн всегда был суше любой пустыни, и его руки тоже были такими, но сейчас, сейчас-то что с ним творится?
Это выяснилось довольно скоро. Скорее, чем Адольф успел испугаться еще больше. Август тяжко вздохнул - звоните в неотложку! Сейчас он грохнется в обморок! - и поднял Хайна за остатки того, что когда-то было одеждой, с силой встряхнул и начал кричать.
Предложения короче минуты, очень мало повествовательных, зато экспрессивных слов - полно.
— Прости меня, Август, — скулил Хайн, отводя глаза от лица брата, которое было полно горя. Ладони  разжались, Хайн упал на пол и не почувствовал удара. Сгорбившись, он поджал под себя ноги. По его лицу текли слезы. Оставленные самому себе неглубокие шрамы на груди заныли. Адольф все повторял и повторял слова прощения, не мог придумать ничего лучше. — Прости меня...
Август тяжело опустился совсем рядом, снова заговорил об их родстве, спросил что-то о сходствах, затем встал, направился был к выходу, но по дороге остановился, смерил обоих Потомков тяжелым, уставшим взглядом человека, который все уже сам для себя понял. В какой-то момент Адольфу показалось, что Август останется. Но он ошибался.
— Брат! Август!
Дверь снова хлопнула.

+1

28

— Не трогай его, если жизнь дорога, — вполголоса сказал Август Рейвену и вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. По примерным расчетам бесчувственное тело на полу останется таковым минут на десять, может, пятнадцать, но не больше. Потомки все же отличаются удивительной живучестью и их не может надолго остановить даже сильный удар по голове. Август слышал историю о Существе, которое оставалось опасно даже после того, как потеряло приличное количество крови и не одну конечность. Он хорош запомнил детали, и, хотя сам в его ликвидации не участвовал, готов был хоть в бреду, хоть в горячке пересказать каждую букву в прочитанном отчете.
Сейчас меньше всего ему нужен неадекватный Потомок, будь он в самом деле Адольфом или просто имеет его лицо.
Входя в кабинет широким шагом, Август прикусил губу, сдерживая тем самым боль в свежих шрамах. К старым он почти привык, но все равно ненавидел, если те попадались на глаза.
Из среднего ящика стола была извлечена ампула со снотворным и игла, дезинфицирующий раствор, марля и пластыри. Кем бы ни был этот Потомок, к поверженным противникам следует относиться милосердно.
А потом уже смотреть на их поведение.
Переодеваться и искать свежую рубашку времени не было — нужно было возвращаться как можно скорее. Август чувствовал смутное беспокойство за Рейвена, но был почти уверен в том, что за время его отсутствия ничего страшного не случится. Вряд ли испуганный до такой степени Потомок справится с раненым собратом, будь он хоть трижды храбрец. 
Запереть кабинет получилось со второй попытки - в первый раз ключ не попал в замочную скважину как надо, прокрутился вхолостую и Август выронил его из рук. Коря себя за нерасторопность, Миттенхайн сделал пару глубоких успокаивающих вздохов, прижал к груди предметы первой необходимости и вернулся в спальню, где по-прежнему было темно.
Хорошие дела в темноте не делаются.
— Рейвен, включи, пожалуйста, свет, — попросил Август, сев перед бессознательным Потомком на колени и несколько раз мягко ударив того по щекам. Будь на месте Миттенхайна кто-нибудь другой, тот же Рейвен, но часом позже - никакого тела не было бы, оставалось бы растерзанное месиво из костей и мягких тканей, к гадалке не ходи. Сам же Август не желал упечь незваного гостя в больницу.
Он механически оторвал кусок марли, смочил ее раствором и принялся оттирать с кожи грязь и кровь. Затем обмотал ставшие чистыми руки от запястий до локтя новым куском марли, завязал узел покрепче и приступил к осмотру остальных частей тела Потомка.
А тот уже очнулся, вытаращился на Августа, желая оказаться сейчас как можно дальше от него, но явно будучи не в силах.
По-хорошему, не следовало связывать его, но Август слишком хорошо помнил, чем кончилась в прошлый раз его доброта. Миттенхайн разорвал ворот грязной кофты со следами чего-то съедобного, но явно недельной давности, не меньше, смахнул на пол крошки и осмотрел грудь.
— Кто это? — не оглядываясь, холодно ответил Август. — Человек, который по-хорошему должен четыре года как лежать в могиле.
Да, так и есть - шрамы. Маленькие, словно кот поцарапал, но их видно. Никакой обработки или следов медицинского вмешательства, значит, это он сам себя так отделал? Шрамы совсем свежие, получены явно не в марте, но и не пол года назад. Интересно.
На засаленной коже были и другие порезы, их тоже пришлось обработать. Заражения крови удалось избежать, но за заботу от Потомка не хочется слышать даже спасибо.
Хочется другого - запереть его в подвале, пока не одумается.
Профилактические методы, ничего личного. Потом сам спасибо скажет за то, что никого не убил.
Для более детального осмотра ног Потомка пришлось закатать штанины его брюк до колен. Миттенхайн, увидев грязные бинты и следы запекшейся крови на них испытал в равной степени досаду и облегчение.
Досаду - потому что подобное пренебрежение к собственному здоровью грозило минимум заражением крови, максимум - потерей обоих ног, и без того до ужаса худых.
Облегчение — потому что вот он, незадачливый самоубийца с листовкой в руке. Сбежал из-под надзора полицейского комиссара неделю с лишним назад. Можно вставить в пробел отчета хорошо знакомое имя.
Размотав бинты и обработав раны антисептиком, Август повторил процедуру, проделанную ранее с руками. Закатал штанины обратно, обернулся, проверяя, жив ли Рейвен. Нет, бодрый, в обморок не упал, цвет кожи бледноват, но для человека, который потерял много крови это нормально. Только смотрит как-то потерянно.
Определенно ждет ответа на свой вопрос. Подробного ответа, а не сентиментальной отговорки.
Миттенхайн очень хотел дать Рейвену этот чертов ответ, но прямо перед ним сидел, стараясь стать меньше, его собственный брат - или человек с лицом его брата? Кем был этот болезненный юноша с голубыми глазами и сломанным носом?
Август схватил Потомка за грудки, внутренне ненавидя себя за то, что делает и внимательнее всмотрелся в нос. Определенно, если кто и планировал сбить Ищейку с толка, то у него удалось — переломов было явно больше одного. Жертва пластической хирургии что-то лепетала, это мешало Августу думать, создавало шум в идеальной тишине его головы. Он встряхнул Потомка, закричал ему в лицо:
— Что ты такое, а? Скажи мне, что ты такое?! Зачем тебе его лицо? Почему ты преследуешь меня, почему не оставишь в покое?!
Разум говорил обождать с выводами, но сердце, простое человеческое сердце говорило, что вот оно — воссоединение братьев. Шестое чувство, свойственное только людям, не раз выручало Августа в безвыходных, казалось бы, ситуациях. И оно же готово было поклясться на чем угодно, что во всем - панике Существ, убийствах, листовках с косым почерком, увеличению рабочих часов в Доме - виноват не кто иной как Адольф Миттенхайн.
Август убрал руки, сел рядом с Потомком, прислонился затылком к стене. Перед Рейвеном открывалась не самая радостная картина: двое мужчин, в порезах и шрамах, один полуголый, другой с разорванной одеждой. Шесть лет разницы в возрасте. Более рослый Август, субтильный Адольф. Спокойствие старшего брата против откровенной и неприкрытой паники младшего.
— Удивительно, как много отличает родных людей друг от друга. Мы не так уж и похожи, верно, Рейвен? Я говорил тебе, что прошел через ад, но он, — кивок в сторону Адольфа. — Он прожил в этом аду всю свою жизнь. Я смог сбежать всего однажды, а он... а он теперь будет бегать, нигде не оставаясь надолго, потому что он всюду и всем чужой.
Не было сил смотреть Рейвену в глаза. Было слишком стыдно. Теперь Чельберг точно уйдет - ему не нужны проблемы, а Миттенхайн-младший проблемой был. Во всяком случае сейчас, когда его мучила неизвестность и страх перед Домом. Август встал и вышел из комнаты, но перед самым уходом он бросил взгляд на того, кто когда-то был ему родным человеком, и на того, который стал.
Оба - Потомки. Незарегистрированные. Напуганные. Раненные.
И с ними надо что-то делать.
Миттенхайн вышел из комнаты, зашел на кухню и спокойно сел в кресло-качалку. Рейвен, как и следовало ожидать, ломанулся за ним. Успел догнать, тронуть плечо, сказать что-то, но Август молча покачал головой и кивком указал на дверь.
"Не сейчас, Рейвен, сейчас я ничего не смогу тебе рассказать. Позже. А пока возвращайся"
Включил музыкальную систему — Hadouken! должны жестким битом отбросить все лишнее.
А оставшимся вдвоем Потомкам было что обсудить.

Отредактировано Август Миттенхайн (29.06.2014 18:25:12)

+1

29

Этот неизвестный пришел в себя и стал выглядеть еще испуганней, чем тогда, когда обнаружился под кроватью. Рейвен смотрел, как Август обрабатывает его раны, пристально осматривает, и молчал, не зная, как вообще поступать в таких ситуациях.
Вроде бы, стой и не дергайся, вот человек, который знает, что делать, а вот — его незадачливая жертва. А ты, Рейвен, просто зритель и, в совсем крайнем случае, подмога, но пока что сиди и не мешай. А нет, погоди-ка: включи свет. Все, спасибо, твоя посильная помощь завершена, Рейви, а теперь не суйся.
Рейвен стоял, получил странный ответ на свой вопрос, кивнул на всяких случай, хотя ничего не понял. Разве что то, что этот неизвестный, который дважды на него напал, официально мертв, а не официально вот сидит у окна, горбится и ревет. И этот человек недавно раздирал Рейвена когтями? Да бред какой-то. Он было еще более жалким, чем Рейвен, когда корчился в машине и старался рыдать как можно незаметней.
Грань разумного они перешагнули. Началось какое-то сомнительное сумасшествие.
Август орал, но Рейвену, который на протяжении всего своего знакомства выбивал его из колеи и сам покидал свою, это странным не показалось. Естественно, как тут не распсиховаться, когда маньяк сидит в твоем доме и ведет себя абсолютно неадекватно? Вон, даже прощения просил.
Рейвен открыл и закрыл рот, нахмурился, машинально потянулся к карману за сигаретами, но вспомнил, что ни кармана, ни сигарет нет. Впрочем, он не особенно расстроился, просто еще раз понял вдруг, что ему некуда себя применить, пока эти двое там сидят.
Сидят?
Да, Август уселся рядом с этим неизвестным. Рейвен дернулся, желая предостеречь его, попросить отодвинуться, в конце концов, как бы маньяк не ревел, он все равно остается при этом опасным убийцей. Не успел. Август вдруг сказал то, что в очередной раз перевернуло нормальное бытие Рейвена с ног на голову.
Значит, перед ним сейчас сидели два брата, которые, в общем-то, были даже похожи, когда сидели рядом, но их сходства невозможно было заметить до этого — во все те разы, когда Рейвен сталкивался то с одним, то с другим, то с обоими сразу мысли о том, что они братья, даже не возникало. А теперь, хотел он того или нет, приходилось принять этот факт и еще два.
Во-первых, брат Августа собирался его, Рейвена, убить.
Во-вторых, Рейвен отвечал ему взаимностью.
Что-то подсказывало, что его скоро попросят из дома, раз уж произошло такое счастливое воссоединение семьи.
Рейвен, поддавшись общим упадническим настроениям, отошел к кровати, сел, взъерошил волосы, глядя то на одного, то на другого. Ему было почти обидно, что все складывалось именно так. Хотелось обвинить кого-нибудь из этих Миттенхайнов за то, что втянули его в непонятную чертовщину, превратили в собаку, разодрали всего к чертовой матери...
Ладно, ладно, это неразумно.
Август встал, смерил Рейвена и брата странным взглядом, от которого стало не по себе, и вышел. Рейвен тут же вскочил с кровати, не глядя на скрючившегося и орущего Потомка, догнал Августа, когда тот уже сел, погладил го по плечу. По-хорошему, вообще хотелось его обнять, успокоить, сделать хоть что-то, что полагалось делать в таких ситуациях, но у Рейвена совершенно не было подобного опыта. Он и подбадривал раньше шутками да кривлянием, а тут на такое даже сил не было.
— Что нам делать? — тихо спросил он, пытаясь поймать взгляд Августа.
Ничего. Потом. Иди, Рейвен, вернись.
Рейвен сглотнул, кивнул, еще раз погладил плечо и пошел обратно. У двери он потоптался, облизнул губы, потер переносицу, уговаривая себя нырнуть глубже в этот кошмар и не бояться. Чудовище из-под кровати оказалось не таким страшным. Он открыл дверь, взглянул на свернувшегося Миттенхайна, вздохнул, подошел, сел рядом.
— Дернешься — прикончу. Августа здесь сейчас нет, остановить он меня не успеет, — предупредил Рейвен, мотнув головой назад. Из кухни орала музыка.
Рейвен не стал говорить, что указания Августа было достаточно, чтобы он смел причинять вреда сидевшему перед ним Потомку. Достаточно было даже того, что они являлись братьями. Рейвен не ценил собственную семью, халатно относился ко всей родне разом, но к самому факту родственной связи кого-то относился трепетно и с уважением.
Вопросов было много. Раз Август не может на них ответить, значит, надо поездить по мозгам второму Миттенхайну.
Рейвен отошел за сигаретами, закурил, вернулся к Потомку, сел напротив него. Потихоньку начинала болеть шея, это было неприятно.
— Ты исполосовал меня дважды, но это не так страшно, как то, что ты дважды набрасывался на Августа, — Рейвен медленно выдохнул дым. Пальцы опять начали нервно подрагивать. Он помолчал, справляясь с эмоциями, которые настойчиво уговаривали его схватить Миттенхайна за горло и еще раз приложить о стену, да так, чтобы на обоях остались мозги. Вдох-выдох. Август будет психовать еще сильнее, нельзя. — Ты убийца? Как твое имя, Миттенхайн?
Плохой полицейский из Рейвена получался плохо: он сам был нервным и несколько пришибленным всем происходящим, хотя очень старался делать вид, что его все это ни коим боком не касалось.
Оставаться наедине с исполосовавшим его Существом было неуютно, но он смотрел на окровавленную разодранную на плече Миттенхайна одежду и успокаивал себя тем, что цапнул хорошенечко.
— Расскажи мне про тот ад, про который сказал Август, мне нужно понять, — Рейвен не просил: интонации были ровными, говорил он медленно и дышал-дышал-дышал, чтобы чего не вышло. От глубоких вдохов и выдохов даже закружилась голова, пришлось притормозить.

+1

30

Когда Август схватил Адольфа за грудки и сильно встряхнул, казалось, что бояться больше невозможно.
Когда он ушел — стало страшно, но паника перебивалась горем такого сорта, когда не знаешь, что лучше — остаться лежать на полу в луже собственных слез и в разодранной одежде или, выпустив когти, прекратить свое мучительное существование.
Но Адольф не смог бы добровольно уйти из жизни. Пытался уже, в двадцатых числах. Нашли, вовремя остановили, расспросили, пообещали защиту. А он возьми и сбеги, наплевав на все договоренности. Решать проблемы классическим способом "зажмуриться и не обращать внимания на реальность" в его случае отлично работал.
Следом за старшим братом выбежал чужак, имя которого Адольф напрочь забыл. Скреблось в памяти что-то на "р", не то Рей, не то Райан... черт с ним, пусть бежит. Не то, чтобы Хайн мог остановить его или попросить остаться, плевать его собрату было на валяющееся рядом с дверью тело. Просто в тот момент, когда Август смерил странным взглядом их обоих у Хайна забрезжила слабая искра надежды на то, что теперь к нему отнесутся с пониманием.
Август был подавлен, почти сломлен и чтобы не переломиться пополам ему нужно побыть одному. Всегда нужно было. Сколько времени пройдет прежде чем он снова увидит лицо старшего брата в дверях? Наверное, до утра этому точно не бывать. Хайн перевернулся на спину, поскреб затылком пол, услышал краем уха "что нам делать" и свернулся калачиком, задав себе тот же вопрос.
Что им всем теперь делать?
Никто из них не сможет заснуть этой ночью.
У чужака остались еще вопросы к его брату.
У Хайна осталось незаконченное дело.
Август будет работать всю ночь, будет садить себе печень алкоголем и легкие - сигаретами, снова забудет обо всем, что ломает его жизнь.
Ноги довольно быстро затекли. Адольф как раз вытянул их в направлении окна, поднял вверх руки в путах. Август сложил запястья брата друг на друга, тыльными сторонами ладони вверх. Рассечь узлы когтями из такого положения оказалось проблематично. Хайн сжал пальцы и тут же вскрикнул от боли - в левой руке что-то хрустнуло.
И в этот момент чужак вернулся. Сел рядом, предупредил о нецелесообразности резких движений, правда, Хайн до конца так и не понял - по отношению к чужаку или вообще? Торопливо кивнул, демонстрируя, что пережитой стресс никак не сказался на способности воспринимать информацию.
Адольф сглотнул слюну, прокашлялся, подумал, а не встать ли на ноги, и тут же решил, что не стоит. Но лежать на полу было холодно, да и разговаривать из такого положения было не очень удобно. Наиболее рациональным казалось сесть на кровать, но Хайн побоялся вообще приближаться к собрату хоть на сколько-нибудь близкое расстояние. Поэтому он просто сел, развел колени в стороны, прислонившись спиной к стене и положив руки на пол.
По его венам текла не кровь, а паника.
Он больше не таращил глаза, основной страх отступил, но на его место ничего не пришло. Только в груди противно ныло и царапало. И еще очень болела левая рука в области запястья.
И еще было очень страшно от слов незнакомого парня, который говорил —
— Дважды?! — Хайн шумно втянул воздух носом. В груди часто-часто забилось сердце. Он испытал вдруг острую потребность оправдаться. — Я... прости меня, пожалуйста, я не хотел. Я ничего не помню о сегодняшнем дне, правда. Я...
"Я спал две недели", — подумал Хайн в продолжение фразы. Но решил, что не стоит распространяться о своих снах и переходах в другие реальности. Он сам с этим еще не разобрался.
— Я Адольф, — прокашлявшись, сказал Потомок грифона, найдя в себе силы посмотреть на чужака. — Адольф Миттенхайн. И я не убийца...
"Ой ли?" — из глубин подсознания подмигнул наглый-наглый внутренний голос, очень обиженный отвергаемыми лаврами. — "Хотя, знаешь, пожалуй, ты даже ему не солгал".
На него навалилось разом давящее чувство вины, почти отчаяние. Безысходный страх остаться непонятым, отвергнутым всеми. С ним можно было либо смириться, либо отвергнуть, но последнее было чревато долгой рефлексией, а на это сейчас ни времени, ни сил тратить не хотелось.
Собственное состояние вдруг перестало иметь какое-то приоритетное значение. В какой-то момент стало даже почти плевать на то, поцарапают его снова или нет. Хайн медленно, чтобы не возникло мыслей о том, что он вздумал напасть, придвинулся к собрату и тихим голосом попросил закурить.
Получив зажженную сигарету, Хайн кое-как затянулся. Чтобы вытащить ее изо рта и стряхнуть пепел, нужны были чьи-то руки. Адольф попросил об этом. Затянувшись снова, он начал отвечать на заданный вопрос, стараясь не отвлекаться на слишком личные эпизоды.
Рассказал про то, как с самого рождения находился под колпаком у родителей, особенно у авторитарного отца, имеющего тяжелый характер и поистине ослиное упрямство.
Рассказал про то, как Август с ним носился, но делал это не из чувства братской любви, а потому что думал, что станет Потомком сам и сможет уберечь младшего брата от чего-то страшного, даже ссорился из-за брата с отцом, терпел побои и вот тогда у него и появилась привычка оставаясь наедине крушить все, что попадалось под руку - но не случилось, все пошло прахом после мая две тысячи девятого. Август вообще-то знал, что до двадцати лет точно выяснится, кто из братьев Потомок, а кто человек, но тогда он еще мог верить, искренне во что-то верить, а не подвергать мир вокруг тщательному анализу.
Двадцать лет ему исполнилось в апреле две тысячи четвертого года. Август ждал еще год, ходил как на иголках, не мог нормально спать, у него отсутствовала четвертая, самая важная фаза сна. Он работал как проклятый, на двух работах - в Доме и в совете кантонов и ждал проявления у себя сверхъестественной сущности, ждал, надеялся и верил в то, что чудо однажды случится.
Чуда не произошло.
Тогда подумалось, что из правил всегда бывают исключения и он как раз в него попал. Двадцатилетие ждало его младшего брата в марте две тысячи десятого года и если до этого срока у него все будет в порядке, значит, Август совершенно точно является Потомком.
В июне две тысячи девятого Хайн сбежал к нему от родителей, отсидев перед этим две недели под домашним арестом.
Но было уже слишком поздно - Август узнал, что Потомок - не он.
К тому времени он был в Доме уважаемым человеком, и все знали, что он - Потомок с задержкой в проявлении сущности. Это было терпимо.    Жилось нормально. А тут к нему приходит на своих двоих доказательство того, что он двадцать три года шел по неправильному пути и просит не сдавать его в Дом, потому что так нельзя, отец был против и вообще - регистрация это страх и кошмар, это четыре стены и лишение права на помилование. При этих словах Адольфа затрясло, пришлось крепче сжать в зубах сигарету.
Ох, как они тогда поругались. Подробностей ссоры Адольф рассказывать не стал, просто сказал, что кабинет и архив раньше не были разделены стеной и имели одну дверь. Пусть оценит масштабы ярости, в которую может прийти Август.
Прошел месяц. Хайн только-только перестал трястись за свою жизнь. А потом в дверях появился Август, смерил его тем самым взглядом, которым удостоились теперь они с собратом, взял его за руку и сказал три слова. Всего лишь три слова, но они были для Хайна красной тряпкой, штаммом бубонной чумы, атомной бомбой, свалившейся ему на голову без объявления войны.
"Пора регистрироваться, Хайн".
Сигарета выпала изо рта, конвульсивно задергались ноги. Адольф вжал голову в плечи, зажмурился и тихо скулил.

+2

31

— Ну конечно, а первый раз, значит, помнишь? — прошипел Рейвен. — Только пикни о том, чем я занимаюсь, понял?
В общем-то, он действительно верил, что этот скрючившийся Потомок не помнил того, что сделал: рожа у него сегодня была жуткая, такая ухмылка еще долго должна была сниться Рейвену, как и слова "Убей себя сам". Сидевший перед ним сейчас такого не сказал бы. Извиняется еще, о господи, ну что за зрелище...
Рейвен поморщился. Он терпеть не мог, когда приходилось менять свое мнение о чем-то, вот и теперь чаша весов со значениями "убить" и "помиловать" шаталась, причем не только из-за слов Августа.
Глупое положение. Дурацкое.
— Адольф... — повторил он и на автомате преставился: — А я Рейвен.
Будто бы это имело какое-то значение для его несостоявшегося убийцы.
Адольф попросил сигарету, Рейвен, конечно же, прошипел "А еще чего-нибудь тебе не дать?", вытащил изо рта только-то прикуренную сигарету, сунул ее Потомку, а себе взял новую.
Он слушал рассказ и думал, что рассказывают ему про Августа. Адольф больше говорил про брата, будто понимал, что Рейвен заинтересован больше в конкретном Миттенхайне, а не в двух разом. То, что он слышал, было жутко.
Оказывается, вот как живут Потомки, которые знают о своей участи сразу, а он только собирался ныть о том, что ему никто не говорил о том, кем он является. И кому ныть! Августу, пострадавшему от всего этого больше всего. Рейвен покусал фильтр сигареты, нахмурился.
Адольф был напуган, раздавлен, не представлял никакой опасности. Мозг и глаза Рейвена готовы были кричать о том, что перед ним сидит страшный, ужасный человек, чудовище, которое его хотело прикончить, а проснувшиеся инстинкты утверждали, что с ним ничего не сделают. Он вздохнул, придвинулся ближе, сел на место Августа, полностью копируя его позу, не глядя на Адольфа, слушая и спокойно докуривая сигарету.
Хотел получить информацию? Получи, распишись. Все, о чем ты хотел знать, но боялся спросить, Рейвен.
Он, как и в первый день в этом доме, оторвал верхнюю часть от пачки, затушил в ней окурок. Адольф тем временем заканчивал, объясняя взгляд Августа и предсказывая дальнейшее развитие событий.
Рейвен, в принципе, ничего против Дома не имел. У него не было причин противиться регистрации, если взамен от него ничего не потребуют и не попытаются его контролировать, но если будет так, то ему ничто не помешает сбежать. Адольф бежал — он тоже побежит, другое дело, что Рейвен не был таким дураком, чтобы отказываться от нормальной жизни.
Адольф выронил сигарету, задрожал. Рейвен поднял ее, сделал одну оставшуюся затяжку и тоже задавил в огрызке от пачки.
— Я не думаю, что он будет сейчас этим заниматься, — задумчиво протянул он, покосившись на опять приунывшего Адольфа, вздохнул, коротко потрепал по голове, а потом вдруг оскалился и дернул за волосы. Конечно, Рейвен собирался объяснить, что Август в ужасном раздрае, наверняка же в раздрае, раз его младший брат внезапно ожил да еще и набросился с когтями, а он казался достаточно разумным, чтобы не заниматься ничем серьезным, когда вокруг происходит абсолютное сумасшествие, но... рядом с ним сидел Адольф, с которого все началось. — Черте что! И какого хрена вы оба меня в это втянули, а?! Почему я должен сидеть здесь с тобой и слушать твое нытье, а потом тебя успокаивать, после того, как ты собирался меня прикончить?! Мудаки оба!
Рейвен рывком убрал руку, понимая, что если продолжит удерживать Адольфа, все-таки долбанет его головой о стену, причем наверняка даже не один раз. Было ужасно обидно, он саданул кулаком по полу, потом сложил руки на груди скривил губы.
Успокоиться. Успокоиться и продолжить говорить нормально.
Рейвен выдохнул сквозь зубы.
— Короче, так, придурок. О резких телодвижениях в мою сторону — или в сторону Августа, ублюдок, ты свалишь, а мне с ним таскаться! — я тебя предупредил. Захочешь сбежать — выслежу. Я, походу, псина, я тебя по запаху найду и добью, — и тут же, без перехода, опять нервно зашипел: — Ну что за скотины, господи, связался с двумя психопатами, да какого ж хрена, где я так накосячил?!
Рейвен поискал взглядом, куда они с Августом дели бутылку, нашел ее на тумбочке, сделал несколько больших глотков, закашлялся, задышал чаще, наконец-то успокоился. Не целиком конечно, но настолько, чтобы можно было не частить о своей участи и о том, какие все вокруг бездушные козлы.
— Так, — Рейвен опять уселся напротив Адольфа, вытащил еще одну сигарету, отметив, что руки как тряслись, так и трясутся, да и голос тоже противно подрагивает. Так и до нервного срыва недолго. — Объясни-ка мне теперь внятно, чем так плоха регистрация в Доме?

+2

32

Август устало откинулся на спинку кресла-качалки и несколько минут провел, слушая жесткий текст пополам с рваным электронным ритмом. Желание послать существующее мироустройство куда подальше и рвануть с Рейвеном куда глаза глядят боролись в нем с совершенно по-скотски сформулированному определению "регистрация".
Второй раз в жизни Август вынужден заставлять себя идти на этот шаг.
Воздух в помещении казалось, был спертым и затхлым от сигаретного дыма, седые клубы которого тянулись рваной дорожкой из спальни Рейвена. Миттенхайн привстал, потирая переносицу и мысленно себя поправил: Рейвена и Адольфа. Непросто было заставить себя смириться с мыслью, что младший брат жив и находится в этом доме. Большим цифрам и статистике Август доверял больше, чем крошечным шансам - тем самым "один процент из ста" или "один на миллион", или еще какой чуши, придуманной людьми ради призрачной надежды на собственную исключительность, и тем сложнее было поверить в то, что все так идеально сошлось.
Забавно получается. Если бы Адольф не сбежал - то он не встретил бы "Детей без Дома", не участвовал в их грязных делах, перепачканных кровью, не смог бы неудачно взорвать Франца Штейнберга, а затем скрыться в неизвестном направлении. Прихватив с собой гонорар за первый в своей жизни концерт.
Предположим, Гейне не нуждался бы в поддержке Августа, чтобы взять управление "Детьми" на себя и не нашел бы его через знакомых демонов. Тогда он был бы до сих пор жив, а Дому грозила бы опасность быть повторно - и на этот раз удачно - взорванным.
Допустим, Адольф и Рейвен не пересекались раньше (пометка на полях - узнать, где именно их свела судьба), и Потомок грифона не оставил бы собрату жутких шрамов в память о себе на всю жизнь.
Дураки они, оба. Телесные шрамы заживают спустя время и Рейвен очень скоро о них забудет - Август хорошо зашил свежие шрамы. А вот внутренние шрамы остаются на всю жизнь. И оба Миттенхайна тому доказательство.
Август поднялся с кресла, дошел до холодильника и взял оттуда бутылку ледяной воды. Пить не стал, не хотелось, просто вылил на себя, заляпав пол и едва не подскользнувшись. Открыл окно, выбросил пустую тару к чертям собачьим, потому что думать о быте не хотелось вообще. Думать ни о чем, кроме работы не хотелось вообще.
Он устало покачал головой, словно споря сам с собой - такая профдеформация как у него, Августа, никому и не снилась. Он без преувеличения жил своей работой, дышал ей. И когда эта самая работа так удачно подставлялась, так замечательно складывалась - живой Потомок, регистрируй не хочу! Еще и младший брат бонусом привалил! - то отговаривать себя от выполнения своих непосредственных обязанностей становилось сложнее.
Адольфа отпускать было точно нельзя. Он уже засветился в достаточном количестве эпизодов, чтобы вешать на его шею ярмо пожизненного заключения.
Рейвен... с ним было сложнее. Август вытащил из деревянной подставки на столе нож для разделки рыбы - тонкий, с мелкими зазубринами. Положил его ребром вдоль проступающей вены на правой руке. С силой сжал пальцы и одним коротким движением полоснул себя. На пол упало несколько капель крови. Август закрыл глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Ничего в нем не отозвалось, совершенно. Еще! Он отвел нож на пару сантиметров ниже, снова порезал руку коротким взмахом ножа - и так еще три раза.
Идеальная пятерня на правой руке - той самой, с когтями.
Будет тебе напоминание о собственных ошибках, Август Миттенхайн. Ты не чувствуешь боли телесной, так ощути всю тяжесть внутренней.
Сломайся уже, наконец, позволь себе хотя бы раз в жизни побыть человеком.
Из комнаты доносились всхлипы. Это Адольф, глупый Адольф, забитый Адольф.
Он не заслуживает (ему уже не поможешь) жалости.
Сердитые крики, ругательства вперемешку с вкрадчиво заданными вопросами. Это Рейвен, его Рейвен, бывший еще вчера человеком Рейвен, свободолюбивый Рейвен.
Он не заслуживает (а есть поводы?) жалости.
Сев в кресло, Август набрал номер своего ассистента. Коротко перебросился парой фраз по своему запросу. Оказывается, семья Чельберг не была зарегистрирована, они даже не скрывались. Они - Господи Боже! - просто забыли, не послали запрос в Дом, никого не известили о рождении ребенка. Это вызвало ужасную досаду. Нет, это в самом деле какой-то дурдом. Август полжизни положил на совершенствование системы регистрации и адаптации новоиспеченных Существ к новым реалиям; узакониванию статуса фондов, чтобы финансировать Дом могли даже обычные граждане; доносил о законах, нововведениях, запретах и с помощью своих связей мог влиять на жизнь Существ к лучшему — а тут ему залепили звонкую пощечину.
Правильно, Потомки, правильно. Плюйте на общественное мнение, забывайте сообщить (всего лишь сообщить!) о своей природе, чтобы в случае чего фонд мог оказать вам поддержку на суде или в трудных жизненных ситуациях. Сбегайте от тех, кто искренне хочет защитить вас.
Кое-как свернув разговор, Август бросил трубку.
— Что я делаю не так? — задал он сам себе опасный вопрос, которого другие обычно избегают. Проходя мимо спальни Рейвена, он услышал его "какого хрена вы оба меня в это втянули", хмыкнул и ушел в кабинет за формами для регистрации. Взял их и карандаш, вернулся, встал у двери и подпер спиной деревянный косяк. Его шаги были слышны только Потомку, который не принимал лекарство, отрубающее на время чувствительный слух и обоняние.
Рейвен задал Адольфу тот самый вопрос, который не успел задать сам Август четыре года назад.
Посмотрим, что ты ответишь, Хайн.

+1

33

Воистину, придется завести блокнот, чтобы записывать туда все то, что Хайн должен забыть и никому не говорить. А то неудобно может выйти. Внутренний голос ждать удобного случая не стал, сразу разыграл диалог в лицах:
Адольф очухается от истерики и скажет: а знаешь, я и правда видел этого Рейвена раньше.
Август меланхолично поинтересуется: а где и при каких обстоятельствах?
А Адольф ответит, грызя ногти: да вот в начале марта рядом с клубом, он мне наркоту толкал.
А Август такой: Да что ты говоришь, Хайн, ай, молодец, ай да младший брат, честная душа. Спасибо. Теперь будет лишний повод сопроводить его в Дом и оградить Существ Женевы от его тлетворного влияния на подрастающие умы.
А Адольф такой: блядь.
Отмотали назад, ничего не было, он записал все в блокнот и сжег информацию о "хобби" этого Рейвена. В реальности Адольф просто кивнул.
Разговор по душам плавно перетек в сеанс психотерапии. Август был бы счастлив - Адольф никогда и никому не открывался в своих сомнениях и ошибках, а тут от ответа зависит его жизнь и принципами пришлось поступиться. Рейвен слушал, морщился, досадовал на обоих Миттенхайнов, и - видит грифон - Адольф был склонен подписаться под каждым словом даже несмотря на то, что ощущал себя внутренне правым. Пример Августа должен был наглядно показать Рейвену, что бывает с теми, кто бегает от регистрации слишком долго. Как долго бы веревочке не виться, то ее конец неминуемо приведет тебя в дом к Августу Миттенхайну. Если он показал тебе, где лежит туалетная бумага и сколько раз нужно сказать "спасибо" перед приемом пищи, то тебе повезло и можешь выдохнуть, формы для регистрации лежат в дальнем ящике, а сейчас уже поздно, спать хочется, подождет до утра.
Да только куском дерьма, а не Ищейкой Дома Август был бы, не принеси он эти формы прямо сюда и прямо сейчас. Адольф слышал шаги в кабинет, слышал звук выдвигающегося ящика стола, скрип половицы - третьей от двери. Август был чем-то занят все это время, только с пользой ли он его провел? Хайн в этом очень сильно сомневался.
Август не отходит от того, что обычные люди называют постравматическим синдромом, так быстро, в течение нескольких минут.
А Хайн так быстро не может взять себя в руки.
Они с Рейвеном курили и были похожи на школьников, которые обсуждают шанс быть наказанным преподавателем. Напишет докладную или нет?
— Станет, станет, — поставил на положительный исход Адольф. И видят его предки, он был прав. — Не недооценивай его бюрократическое начало.
Безумно чесалось спросить, сколько Рейвен знает Августа. Потому что одно дело — встретиться с ним несколько дней назад и принять заботу за чистую монету (монетка была и правда чистая, только у нее и оборотная сторона имелась), и совсем другое — знать старшего Миттенхайна больше двадцати лет. Но Хайн сдержался, потому что Рейвен был суров и решителен. Против него сработает разве что лом. И имя ему Август Миттенхайн.
Это какое-то гадство, так не бывает.
Слезы кончились, а прочие жидкости были только на подступах к каналам выхода из организма. Из доступных опций были: битье головой о стену и кусание губ. Внезапно улучшившееся зрение все же находилось выше желания отрубиться и быть зарегистрированным против воли, а потому Хайн с остервенением вгрызся зубами в нижнюю губу.
Хайн не просил, чтобы его рождали. Он не виноват, что оказался Потомком. И в смертях людей он не виноват.
Во всем виноват проклятый, ненавистный, гадский Дом!
Не будь его — Август бы не торчал под дверью, подслушивая каждое произнесенное в этой комнате слово и не заносил бы полученную информацию в блокнотик.
Не будь его — Хайн спокойно играл бы себе в баре "Терновник" и в ус не дул.
Не будь его — внутренний голос не поднимал бы голову так часто и со временем заявляя права на тело Хайна все настойчивее.
Адольф сцепил зубы, зашипел, когда его дернули за волосы. Весьма коварно со стороны Рейвена было делать вид, что он собирается погладить собрата по голове!
— С-сука ты, — короткий выдох, полный потаенной агрессии. Затылок воссоединился с полом, а Рейвен  — с бутылкой. Сигареты в зубах давно нет, только ее послевкусие. Ну и дрянь же он курит! Хайн перекатился на бок, попробовал встать — но хрен там был, его неудержимо тянуло на пол.
Связался он с двумя психопатами, видите ли! Видите ли, сам занимается по жизни чем-то криминальным, сознательно, причем, со знанием дела, а Хайн виноват в том, что он сейчас не валяется где-нибудь в сточной яме после очередной разборки наркодилеров, а просаживает штаны в тепле и уюте спальни Августа?
Ну и скотина же ты неблагодарная, Рейвен!
Адольф был кругом неправ, его все еще била дрожь и все еще не отпускал страх перед всем сразу — перед Домом, замаячившим с появлением Августа в его жизни, перед угрозой лишиться рук, если их кто-нибудь немедленно не развяжет, перед этим Рейвеном, который уселся прямо перед ним и устраивает почти допрос!
"Добью", — эхом отдавалось в голове. — "Выслежу и добью. Мудаки, оба!"
Новая попытка встать с колен принесла неожиданный результат. Хайн поднялся, затем его повело в сторону, но он упал не рядом с Рейвеном, а уперся головой ему меж коленей.
— Ай. — Коротко прокомментировал падение Миттенхайн, очень явственно ощущая, как сильно у него покраснели щеки. Он потряс руками в путах, попробовал поднять голову, но тело его не слушалось. Пришлось разговаривать с полом и считать доски. — Ты попадаешь под их контроль, они следят за всем, что ты делаешь. Несколько дней придется торчать в самом Доме, слушать лекции, быть чистым от... — он замялся, очень надеясь, что сейчас ему не втащат. — ... от травы твоей или что ты принимаешь. И нельзя тебе будет эту гадость толкать населению, — Хайн передразнил деловитый тон Августа. — Ведь среди твоих клиентов могут оказаться юные Существа! А мы все это проходили, года четыре назад, тогда еле-еле Богарди прикрыли! Тьфу.
Он очень старался не ерзать, потому что запоздало дошел умом до двух вещей. Оба касались физиологии и это было то, чего Адольф боялся.
Во-первых, он обнаружил, что Рейвен теплый. Очень-очень теплый и приятно пахнет. Дело было не в запахе тела, его вывели дистилированной водой еще когда. Дело было именно в новообретенном запахе животной сущности. То есть, не совсем запах, а скорее восприятие обострилось и рисует странные картинки в мозгу. Но все-таки.
А во-вторых, красные у Хайна не только щеки, но еще и кончики ушей.
Его резко подняли, вцепились в плечи и как следует встряхнули.
— Извини, — смущенно прошептал Адольф, смотря на Рейвена как побитый щенок.

+1

34

Рейвен очень надеялся на Августа. Безумно. Бесконечно.
Он не был идиотом и понимал, что доверять нельзя никому, как показывали факты, доверия не заслуживала даже собственная мать, которой оказалось настолько срать на собственного сына, что она пропустила не только лекцию о половом воспитании, но и о его реальной сущности. И если Рейвен мог догадаться сам, кому и как присовывать, то с собственной идентификаций была беда.
И когда появился этот дурацкий Август, буквально впихнувшийся в жизнь Рейвена, угрожавший сначала то одним, то другим, даже готовый ограничить его свободу просто потому, что ему так сильно захотелось вручить какому-то пацану безопасность, а в довершении всего закрывающий собой от когтей... В общем, пошатнулась жизненная система Рейвена так, что жуть.
Он сломался и признался себе, что предпочитает Августу доверять и желает ему помочь, когда смог на фоне всего происходящего побороть свою звериную сущность только из-за того, что с Августом было что-то не так.
Было бы безумно погано, если бы его сейчас обманули. Особенно погано оттого, что именно сейчас Рейвен чувствовал себя невероятно беспомощным.
Лишь бы этот второй Миттенхайн был не прав. Лишь бы ошибся. Ну пожалуйста. А внутри все сжималось от ощущения, что нет — не ошибется. Адольф знал Августа дольше, хотя вряд ли ему признавались в любви.
Рейвен загрустить не успел. Когда он уже окончательно собирался приуныть, Адольф рухнул ему между ног и так и остался лежать, продолжил рассказывать. Он запоздало подумал, что, в общем-то, положение оказывается достаточно неловким: на нем халат, он сидит практически голый, а этот Миттенхайн лежит у него на коленях и громко и жарко дышит. У них что, семейная тяга к Рейвену?
Благо, сам он не краснел от подобных неловких моментов.
Вот и сейчас Рейвен не постеснялся дернуть коленом при словах о траве так, чтобы у Адольфа клацнула челюсть.
— К твоему сведению, я ничего не принимаю, дебил, — рыкнул он. И ведь правда так думал, а то, что в сумке лежал пакет травы — это так, на будущие нужды. К косяку Рейвен прикладывался не слишком часто, обычно все же дымил самыми простыми сигаретами.
Адольф болтал дальше, но все неуверенней, а потом смутился окончательно, покраснел.
Интересно, Август тоже так краснел? Ничего же видно не было, даже не оценишь расцветку собеседника, а этот — что маков цвет.
Рейвен сжалился над ним, сцапал за плечи, поднял, усадил.
— Может, на кровать перейдем? — хмыкнул он после хорошей встряски, которая должна была привести Адольфа в чувство, хмыкнул, заметив, как тот опять налился цветом. — Неудобно же тут сидеть, там хоть мягко.
Больше не спрашивая и не предлагая, Рейвен практически протащил Адольфа по полу, подпихивая под спину, потому что вспомнил, как вцепился ему в плечо, посадил на кровать — туда, где некоторое время назад сидел сам. К подушке пододвигать не стал исключительно из вредности, не нанимался же он нянькой.
Все это время Рейвен говорил:
— Хрен с ним, что несколько дней придется в этом Доме торчать, это еще можно пережить — уверен, голодом там морить не будут, но если действительно попытаются взять под контроль... Но это же бред. Кому надо носиться с кучкой людей и дышать им в спину? Но если смотреть на тебя, то понятно, почему: ты опасный, от опасности нужно ограждать. Но я же не такой псих, как ты. Те же Богарди...
Рейвен замер перед Адольфом, навис над ним, заслоняя свет.
— Помнишь меня, Адольф? Ведь мы тогда, четыре года назад, виделись, только рожу я твою забыл, а сейчас вот помню... Виделись. А ты, говнюк, на меня после этого с когтями.
Они действительно виделись пару раз, а потом эти Богарди канули в лету вместе со всей своей оравой дружков, включая этого, а Рейвен даже не задавался вопросом, куда они делись, пока не узнал, что оба подохли. Разумеется, по этому поводу он не переживал ни разу — до того момента, как в его жизни не появился Август.
Кстати, об Августе. Рейвен повернул голову в сторону двери, он не слышал шагов, потому что слишком был занят самокопанием и разговором с младшим Миттенхайном, да и все еще не пришел до конца в себя после лекарства, хотя рана уже ныла во всю.
— Сейчас посмотрю, я все-таки не думаю, что Август будет заниматься этим сейчас и против нашей воли, — ну вот, уже появилось дурацкое "мы", но нужно же было как-то обозначить их дурное положение. — То есть ладно, с тобой все понятно, но со мной-то он должен сначала обговорить...
Рейвен дернул ручку и тут же нос к носу столкнулся с Августом, дернулся от неожиданности. Он пару мгновений пялился на его лицо, пытаясь понять, насколько тот много слышал и как, в конце концов-то, его приближения не было слышно, а потом опустил взгляд вниз. Первым делом, конечно, посмотрел на свежие раны, а потом — на длинные продольные полосы на руках.
— Блядь, — припечатал он, — только не говори мне, что ты резал вены.
У Рейвена очень ощутимо дернулась рука, которая все еще сжимала ручку двери, он схватил Августа за ладонь, разглядывая кошмар от запястий и дальше. На листы в другой руке Рейвен попросту не обращал внимания.
— Ты сдурел, ты совсем сдурел, неужели тебе мало было, ну что ж за херня-то в твоей голове происходит... — лепетал он, пытаясь решить, куда дернуться: в комнату за какой-нибудь футболкой или рубашкой или в ванную за полотенцем. Истекающего кровью трупа ему ох как не хотелось, а глубину порезов Рейвен от ужаса оценить не мог.

+1

35

Август не услышал слов Рейвена, предшествовавших их встрече, он просто дернул дверную ручку на себя и собирался войти. Но неожиданности в последние недели заимели странное свойство сваливаться на Августа помимо его желания. Вот и сейчас ожидания были несколько смазаны.
Он ожидал увидеть двоих разговаривающих на полу Потомков, а обнаружил только одного - и какое у него было лицо, когда он увидел свежие раны!
Столкновение с Рейвеном было неожиданным, заставило идеально выверенную линию поведения трещать, искривляться, сбивать путь к истинной цели ложными, сиюминутными, не имеющими в долгосрочной перспективе никакой ценности. Но инстинкты давно уступили место привычке плевать на свое здоровье с высокой колокольни, а потому оплот спокойствия покачнулся, но не рухнул.
Август нахмурился и подавил желание вырвать руку из цепкого захвата пальцев Чельберга. Пусть он посмотрит, до чего иногда доходит Миттенхайн, если под рукой нет ничего, что можно бросить в стену и разбить, наслаждаясь звоном осколков. В самом деле, что ему какие-то порезы на руке, к тому же неглубокие? Несколько лет назад он выдержал истязания похлеще, а сейчас ничего, смотрите, какой бодрый. Но Рейвена зацепило и он разрывался.
Куда бежать? Чем перевязать рану? Сколько крови успело натечь на пол, пока Август шел сюда?
— Я ничего не чувствую, Рейвен, — пробормотал Август. — Все в порядке, мне совсем не больно.
Пока Потомок ругался, переживал за сохранность кожного покрова хозяина дома, Миттенхайн стоял на пороге, заглядывал куда-то за плечо Рейвена и пытался разглядеть или расслышать признаки присутствия его собрата. Желательно живого и деятельного.
Ни звука, только глухая возня. Но после того, как поток причитаний Рейвена смолк, с кровати послышался короткий крик. Это был нечеловеческий по своей силе и звучанию вопль, полный ужаса и терзаний совести. Затем послышался быстро приближающийся топот, Рейвена подвинули и за руки схватились дрожащие перебинтованные пальцы. Их дрожь частично передалась и Миттенхайну, который вдруг понял, насколько же он замерз. Раньше он не осознавал этого из-за действия анестетика. Теперь эффект понемногу сходил на нет и Августа зазнобило.
Кровь была горячая, она стекала на пол, обжигая ставшую холодной кожу. 
В отличие от Рейвена, человек со связанными руками действовал более решительно. Бумаги выпали из рук Миттенхайна и его, споткнувшегося о порог и едва не упавшего лицом в пол, куда-то потащили, сопроводив свои действия какими-то пустыми комментариями, затем бросили на кровать и пригрозили располосовать еще раз, если он хоть куда-то попробует двинуться.
Падая, Август успел заметить порванный подол халата Рейвена. Затем раненую руку отвели в сторону и причитающий что-то Адольф (человек с его лицом, человек, не Потомок, не брат, нет, так не бывает, все еще не верится) пытался сделать перевязку, используя вместо марли кусок махровой ткани. Его самого било, но прочитать его было сложно - лицо постоянно мельтешило. Миттенхайн поискал взглядом Рейвена. Нашел, спокойным голосом попросил сходить на кухню и принести нож, а по возвращении подобрать с пола бумаги и положить их на подоконник.
Регистрации — быть.

Отредактировано Август Миттенхайн (30.06.2014 19:35:10)

+1

36

Хайн вообще-то говоря до дрожи боялся перемещений своего тела без дачи на то своего согласия, и потому вполне ожидаемо заорал, но не вырывался. Выбора особого не было — или он пойдет на кровать, как ему "вежливо" предложил Рейвен, либо пойдет вон из комнаты и встретится с собственным братом лицом к лицу. И тогда один Грифон ведает, кто из них первым полезет под потолок сношаться с деревянными перекрытиями, потому что непредсказуемость — второе имя братьев Миттенхайн.
Хотя, может статься и такое, что кто-то из них выкинет фортель посерьезней.
Хорошо, что связали только руки. Будь Август менее гуманистом, то Рейвену пришлось бы тащить бренное тело до пункта назначения, а так он не пытается перегрызть беззащитное горло, подталкивает в спину, помог дойти и уложил не мимо, а на жесткую поверхность пледа. Подушки, впрочем, так и не предложил. Ну и ладно, Хайн не хочет лежать, ему вполне комфортно находится в сидячем положении и сверлить собрата сердитым взглядом "ты же ничего не понимаешь, глупый!".
Рейвен рановато расслабился. О чем он думает? Его не убьют, нет, да и формы для регистрации пока слишком далеко от него, можно поболтать с человеком, который еще нескоро отойдет от последствий пережитой им истерики? Так, что ли?
Он совсем беспечный и не понимает, что его ждет через - максимум - пол часа, что ли?
Предложить ему вместе свалить, что ли?
Или извернуться и заехать ногой в челюсть?
Нет, рано.
Адольф подскочил на кровати, страх отступал перед ненавистью к Дому. Он возмущенно тряхнул головой, отбрасывая волосы назад, совсем забыв, что теперь подстрижен коротко.
— Да плевать им, псих ты или нет! Они слишком долго не могли дорваться до Потомков, вот и стараются. Они будут изучать тебя, свойства твоего организма! Со мной было так, я наелся! Ты понимаешь, что обречен? Я-то сбегу, мне не трудно найти новое место, а ты как? Как насчет того, чтобы вместе свалить? Пока Август занят своими бумагами ты можешь развязать меня и мы свалим через окно! Ну?
Соглашайся, Рейвен, предложение действует до прихода Августа. Точнее, до появления его светлого лика в пространстве дверного проема. А потом все, никаких поблажек. Магическое заклинание "ну пожалуйста, еще пять минут" не сработает, тебя не будить утром сосед пришел.
Но Рейвен перекрыл собой свет и возможность сбежать в одиночку. Упоминание братьев Богарди со стороны Адольфа было, видимо, очень своевременным и в то же время послужило лишним напоминанием о перенесенных сегодня шрамах. Хайн прикусил язык, кивнул, как-то съежился. Запястья на каждое движение отзывались тупой болью. На свету мелькнула цветная татуировка.
— Помню. Богарди я помню. — И снова эта досада прорывается в голосе. Адольф отполз на другой конец кровати, поднял в защищающемся жесте связанные руки чтобы предовратить возможную атаку. — И не дави на меня, не помнил я, что ты до сих пор торгуешь!
А уж агрессивные методы маркетинга, которые использует Рейвен, и вовсе никуда не годятся. Адольф мог бы дать ему пару советов, он с самими Богарди шатался почти год, знает несколько хороших и гарантированных способов толкнуть дурь.
"Кстати, здравствуй, Рейвен", — сказал внутренний голос странно похожий на шелестящий голос Мортена Богарди.
Стыдно было за все — за неудобную позу, в которой Хайн сидит, за прошлое, за стычку эту около клуба в начале месяца, даже за провалы в памяти. И ангел этот, с которого начался март... пусть Карл простит Адольфа. А Адольф, так и быть, простит ему сломанный в третий раз нос. Интересно, Рейвен заметил эту "особую примету"?
— Посмотри, — покладисто согласился Адольф. Рейвен несколько секунд не двигался и ничего не говорил, потом резко соскочил с кровати, добежал до двери и что-то сказал. Лежавший на кровати Хайн похолодел, испытывая неприятное покалывание по всему телу от пробравшего до костей страха. Судя по интонациям - слов было не разобрать, Августа за что-то ругали, но за что? За то, что обманул ожидания Рейвена? Но нет, напрасно Хайн напрягал слух.
А потом он вздрогнул и закричал, потому что запоздало осознал, о чем говорил Рейвен.
"Блядь",— солидаризировался он с собратом, кое-как соскочив с кровати. Упал на пол, перекатился, чуть не разбил лицо, но сумел подняться и добежать до дверей, где увидел страшное зрелище.
Дальше в памяти - только фрагменты как в слайд-шоу. Лицо Рейвена, руки Рейвена, руки Августа, его же невозмутимое лицо...
"УБИВАТЬ!" — запертый в клетке Тод вытянул вперед руки, тряхнул прутьями решетки, гневно вскинул голову, заорал как безумный, но остался неуслышанным. Он зненавидел Рейвена, он хотел его убить — еще тогда у клуба хотел, но тот почему-то не поддался.
Это Рейвен виноват в том, что Август себя резал?
Это Адольф виноват?
Кто виноват? "Что нам делать?"
Несмотря на панику, Адольф смог задействовать остаток рационального мышления и, пригнувшись, оторвать от халата Рейвена кусок ткани. Затем он потащил Августа, взявшись за руки, уложил на кровать и попробовал сделать перевязку. Руки тряслись, Миттенхайн смотрел то на Рейвена, боясь, что действия растолкуют как нападение и на Августа, который, казалось, был совсем не удивлен происходящему.
Перекрыв раны, Хайн выдохнул и склонился над Августом, взглядом спрашивая "за что ты себя так? почему ты не выдерживаешь?"
И "Что нам делать?"
Рейвен скрылся в дверях, Адольф снова подумал о том, чтобы рвать отсюда когти. Но затем Август взял его за подбородок и резко сжал пальцы. Миттенхайн заверещал, бешено замотал головой, чтобы лицо отпустили, но хватка старшего брата была по-настоящему грифоньей, хоть он и не имел когтей.
"Почему?" — крутилось в голове. Август удерживал его лицо без видимых усилий, но на его собственном читалась жажда активной деятельности. Миттенхайн что-то запланировал. Пока он играл в хищника, Адольф оставался недвижим. А потом Август вдруг достал из кармана скрытую камеру и, с лицом Хайна в руках, отполз к тумбочке, спрятав миниатюрный прибор за будильником. Мигнул красный огонек. Август вернулся, отпустил лицо Хайна и сел на подоконник.
Когда Рейвен вернулся, Миттенхайн-старший протянул к нему руку, приняв бумаги и нож. Первое он отложил в сторону, тогда как второе направил на побледневшего Адольфа. Пронаблюдал реакцию, всесторонне обсудил вопрос в своей голове и развязал Потомку руки. Затем вернулся на место и попросил Рейвена закрыть дверь.
Лезвие снова было направлено Хайну в грудь.
— А сейчас ты покажешь мне того, кто все это устроил.

+1

37

Кажется, Рейвен все же ужасно устал: он тормозил так, что впору было самому устыдиться. Просто стоял и держал руку Августа, смотрел, как кровь капает на пол, а сам не знал, куда дернуться. И ведь, в общем-то, раньше сталкивался с наркоманами, которые на приходе резали себя, видел даже, как один откусывает себе палец — вроде, что может быть гаже и ужасней на вид?
Гаже — много чего, в этом Рейвен потом убедился. Вся эта ерунда с Потомками ужасно гадкая, например, ощущение пасти гадкое, крови чужой во рту...
Ужасней — когда спокойный и создающий впечатление непоколебимой горы человек вдруг ни с того ни с сего режет себе вены. Такого быть не должно, а было.
Август ответил, Рейвен окончательно застыл, уставился на его лицо в молчаливом потрясении, уголки губ поползли вниз, рот приоткрылся.
Наверное, Рейвен все же собрался бы через пару мгновений, дал незадачливому самоубийцу по морде, сорвался бы к аптечке, вытащил бинты, плотно замотал руки... Адольф сообразил быстрее. Он взвыл, смел его, каким-то чудесным образом сцапал Августа, кинул на кровать. Даже по пути успел урвать кусок от халата — и когда только успел?
Рейвен тут же пришел в себя, но сначала не понял, что Августа спасают. Он собирался рявкнуть, что предупреждал и полезет сейчас убивать, но вовремя прикусил язык. Ничего плохого не было. Это же два брата, что бы между ними не происходило, они наверняка найдут общий язык и помогут друг другу. А он только мешается.
Кивнув, Рейвен прошел на кухню, не особенно торопясь и опять чувствуя себя потерянным и обманутым. Было до безумия жалко себя, шея болела ужасно, приходилось прижимать к ней руку, чтобы справиться с желанием почесать или потереть. Он подхватил нож, вернулся в комнату, подхватил с пола почти не рассыпавшуюся пачку листов, Августу в руку нож, отошел в сторону.
Все было, как в тумане. Рейвен вообще не понимал, что здесь происходит, почему Августу вздумалось махать ножом, когда его брат ему только что помог. Глупости какие-то, Дом этот чертов, Потомки, эксперименты... что, что, что-о-о? Ни конца, ни края этой безумной истории видно не было.
Зато Адольфу развязали руки, правда, происходящего это так и не объясняло, потому что Август все так же направлял на брата нож, говорил странные вещи и вообще вел себя будто бы немного неадекватно. Рейвен оценил обстановку. Да, самым нормальным в этой комнате был он, что, пожалуй, печалило. Он громко вздохнул, выполнил указание, закрыл дверь.
Единственное, чего действительно хотелось — это свалить. Ни с Адольфом, ни с Августом, а самостоятельно и своими ногами.
Рейвен с силой потер лоб, скривился, дотронулся до разболевшейся шеи.
— Вы, короче, развлекайтесь, — Рейвен подошел чуть ближе к подоконнику, подхватил с пола пачку сигарет, вытащил одну, прикурил, еще раз скривился, как от зубной боли. — Слишком много проблем на сегодня. Если кто-нибудь еще надумает убивать или самоубиваться, устраивать показы, бои — как-нибудь там сами, без меня.
Он не смотрел ни на одного Миттенхайна, ни на второго, открыл недавно закрытую им же дверь, игнорируя указание — почти приказ — Августа оставаться, убедительности ради показал средний палец, держа в зубах сигарету, вышел в коридор. Рейвен, запрокинув голову к потолку, дошел до ванной, прикрыл за собой дверь, скинул пепел в раковину, глянул на свое бледное измученное лицо. Физических страданий не было ни на грош, зато взгляд выходил дико несчастный. Рейвен тряхнул головой, наклонился, сунулся в стиральную машину, достал оттуда джинсы, которые закинул в нее еще в районе обеда, натянул на себя. Пепел от сигареты полетел на пол, но, в общем-то, картины не испортил: и без того все было измазано кровью.  Чуточку морщась, боясь делать резкие движения, Рейвен стянул халат, бросил его на пол, выудил из стиральной машины ужасно мятую футболку ярко-красного цвета, повертел в руках, а потом, так и сжимая ее в кулаке, открыл воду в раковине и сунул голову под кран.
Уши тут же замерзли, зато он немного взбодрился.
Чем бы эти двое там ни занимались, на результаты можно посмотреть потом. Или даже не смотреть. Меньше всего на свете Рейвену хотелось участвовать во всем этом, класть он хотел на то, кто из Миттенхайнов окажется большим дебилом. Он вдруг по-настоящему ясно осознал, что лучше под его дверью будет пастись десяток козломордых, чем делить с ним одну комнату всего два брата-акробата. Кто из этих ребят был большим маньяком, понятно не было, зато совершенно очевидным казалось, что если Рейвену предстоит работать буфером, то отдача будет сильной и болезненной. Он был достаточно эгоистичным, чтобы избегать такой участи изо всех своих возможных сил, эти двое, хоть вместе взятые, хоть рассматриваемые отдельно, интересовали его меньше, чем он сам.
Рейвен выпрямился, чувствуя, как ледяная вода стекает по груди и спине, постоял так немного, натянул футболку, которая тут же намокла в нескольких местах.
Он подождет немного здесь, в ванной, пока вся эта херня закончится, зайдет, заберет свою сумку, которую крайне предусмотрительно не разбирал, и уйдет... да хоть к тому же Каину. У Каина светло и тепло, холодильник с едой, телевизор, Каин ворчит, но не выгоняет, Каин абсолютно нормальный, почему Рейвен сразу не попросил его жить вместе? Идеальный же вариант. Нет же, вынь да положь сунуть свою задницу в какие-нибудь тупые неприятности.
Рейвен опять мученически скривился, сел на крышку унитаза, оперся плечом и головой о стену, выщелкнул окурок в раковину, прикурил еще одну сигарету.

Отредактировано Рейвен Чельберг (01.07.2014 00:48:02)

+2

38

[AVA]http://sd.uploads.ru/xvgcN.png[/AVA]— Рейвен! — крикнул Адольф, панически боясь оставаться один на один с собственным братом, но дверь уже закрылась, а перед этим взгляду обоих Миттенхайнов была явлена позиция "крутитесь дальше как хотите, а я пошел", выраженная в демонстрации неприличного жеста и чересчур спокойном уходе. Скрипнули половицы, открылась и закрылась затем другая дверь — но которая? Куда мог пойти уставший, до предела измотанный Рейвен?
— Он далеко не уйдет, — сказал Август, и вектор внимания Адольфа мгновенно переместился в сторону подоконника. Хайн отполз подальше, но в какой-то момент почувствовал, что дальше отступать некуда, и он, нелепо взмахнув в воздухе руками, без единого звука мягко скатился на пол. Он не сразу понял, не сразу оценил по достоинству плюсы отсутствия веревок на запястьях, но когда до него дошло, то Адольф устало опустился обратно на пол, вытащил початую пачку печенья, достал сразу несколько, сунул в рот и прожевал.
Август все это время молчал. Хайн подошел к нему, сел было рядом, но брат кивком указал на кровать. Совершенно чужой человек, лишенный сострадания.
Пришлось занять свое место.
— А ты прямо сейчас расскажешь мне все, что я хочу от тебя услышать. Как ты заставлял жертв уходить из жизни?
Вздрогнув, Адольф начал снова сбивчиво просить за все прощения и говорить, что ничего не помнит.
Была в действиях и словах его брата фальшь, но только тот, кто прожил с этим человеком бок обок почти двадцать лет, смог бы сказать наверняка, в чем она состоит.
К чему, например, эта мелодраматичность, столь несвойственная сухому тону Августа? Зачем эта камера?
Почему он себя резал, в конце-концов? Он не мог не знать, что это выведет Рейвена из себя, пошатнет его и без того расшатавшиеся нервы.
И почему этот Рейвен не сбежал прямо сейчас, а просто ушел в другую комнату? Не иначе как решил переждать бурю, которая вот-вот разразится.
Ответ не удовлетворил Августа. Адольф сидел, не поднимая головы, и не видел, как старший брат с легким вздохом встал, наклонился ближе и снова взял его лицо, сжав пальцы так, что те побелели.
— Отвечай, — жестко повторил свою просьбу Ищейка.
Адольф вжал голову в плечи, зажмурился, сжал зубы до боли. Мысли лихорадочно крутились в голове, не способные обрести вербальную форму. Он не помнил, не знал, он всего лишь хотел доиграть в клубе и уехать домой, но потом вдруг все пропало, словно кто-то переключил тумблер, в памяти остался только звук хита из девяностых, чье-то недовольное лицо, разговор про таблетки, а потом —
Хайн обмяк в руках Августа, голова безвольно повисла. Обеспокоенный состоянием брата, Август отступил, разжал захват, взглядом поискал бутылку воды, даже встал на четвереньки и снова принялся шарить рукой под кроватью. С минуту все было спокойно, Адольф прост сидел, прислонившись спиной к ножкам кровати. Но потом он открыл глаза — и это был взгляд совсем другого человека.
— А не пошел бы ты в хуй? — С улыбкой осведомился Тод Рэнсон, радостно и широко улыбнувшись.
Август тут же вскочил, выставил вперед нож, но это внутренний голос только позабавило. Старший брат смотрел настороженно, почти враждебно, но не нападал первым. Он узнал голос, который кричал Рейвену оскорбительные для него слова, узнал и на его лице тотчас проросла вся плесень, что была заложена под фундаментом клуба, в котором Тод сегодня выступал.
Рэнсон встал, не стесненный более веревками и рванул к Августу, выбросил вперед руку и с победным криком заехал виновнику его неудач по лицу. Попал по скуле, но челюсть хрустнула. Август качнулся, недоуменно нахмурился и осел на пол.
Рэнсон хрустнул пальцами. Эффект неожиданности, мать его, сработал как надо. Подняв с пола печенье, он принялся одно за другим закидывать их в рот и глотать практически не пережевывая.
— А, точно, еще осталась эта камера, — хлопнул себя по лбу Тод. Как он не заметил ее раньше? Точно, это было не в его смену. Из-под кровати была извлечена основательно смятая, но целая бутылка воды. Сдернув с нее пробку, Рэнсон как следует замахнулся и бросил ее, метя в красный огонек, время от времени загоравшийся рядом с круглым глазком записывающего устройства. Попал. Прибор не закоротило, от него не повалил дым, даже взрыва не было, но работоспособность любой электроники может быть на время остановлена литром воды.
— Вот и плакала валидность твоих доказательств, козлина, — улыбнулся Тод, направляясь к выходу. Так, с этим правильным до зубовного скрежета мальчиком разобрались, остался другой придурочный.
Но до дверей он не дошел.

+1

39

Доказать расстройство личности без углубленного медицинского осмотра не получится. Это и ежу ясно. На слово в Доме никто никому никогда не верил — и уж тем более, никто не поверит на слово человеку. Воспоминания людей можно скорректировать и переписать, так что эффект будет распространяться на довольно длительное время, это Август уже проходил на собственной шкуре.
Именно поэтому он и взял с собой "камеру". Самое элементарное устройство, которое только может быть — просто записывает звук, никакой картинки не дает. Светить лицом Адольфа было нельзя. Его голос никто никогда из всех официально причастных к Дому не слышал, значит, запись их разговора можно будет предоставить в отчете с чистой совестью.
А он отдаст копию записи знакомому подпольному врачу, чтобы тот подтвердил - есть шиза или нет ее.
Информация — это власть. Август не собирался злоупотреблять своим служебным положением, но вывернуть некоторые пункты служебной инструкции наизнанку он мог. Например, допрос подозреваемого в серии загадочных самоубийств можно проводить не в здании Дома, не в полицейском участке, а там, где будет удобно Ищейке. То, что местом этим оказался дом Августа, останется только между ним и младшим братом.
В Доме об этом никогда не узнают. Не потому, что так хочет левая пятка расследующего дело, а потому что это никак не влияет на результат. Запись есть запись в любом случае, но и здесь есть важный нюанс.
В Доме услышат только то, что предоставит им Август.
Запись не должна быть смонтирована — Александр на такие вещи бдит, просекает их с первого же взгляда, недаром ведь столько лет на прослушке сидит. Знает, что распознать монтаж можно даже по фоновым шумам. Поэтому не имеет никакого смысла записывать разговор с подозреваемым по кускам и отрывочно — тогда в валидность записи не поверит уже другой эксперт.
Не факт, совсем не факт, что с записью в принципе будет кто-то серьезно возиться, но подстраховаться следует.
Итак, запись пошла, теперь нужно создать ошибку восприятия у подозреваемого. Вести себя не так, как тот ожидает. Если предположить, что сидящий перед ним субъект — и впрямь младший Миттенхайн, то красной нитью нужно проводить линию поведения с легким налетом театральности и мелодраматизма. Пусть ломает себе голову гадая, с чего вдруг у старшего брата проклюнулись актерские замашки.
Кажется, метод работал — Август снова слышал знакомые извинения, хмурился и все больше убеждался в том, что сегодняшняя ночь будет долгой. Ему требовалась информация, но Хайн очень быстро замолчал. Это никуда не годилось, нужно заполнять длинные паузы словами, какими угодно. Речевой портрет, Адольф, дай его!
Адольф очень быстро сломался. Он обмяк в руках Августа, очевидно потеряв сознание. Миттенхайн отошел, все еще держа перед собой руки со скрюченными пальцами. Адольфа нужно привести в чувство. Вода, где-то он слышал, что хрустнула (смялась) бутылка. Пришлось опуститься на колени, протянуть руку, свободную от ножа. 
Голос. Хайн очнулся? Август тут же выпрямился, рефлекторно отряхнул колени и выставил вперед нож, отчаянно прося, чтобы не возникло поводов для его использования.
Нет, это был не Хайн. Лицо было тем же, никаких метаморфоз вроде выпущенных когтей или чего-то еще, но интуиция вопила об опасности. И не обманула — в следующий момент Август ощутил острую боль в челюсти и рухнул на пол как мешок с картошкой. Неизвестный тем временем развлекался, практикуя свою меткость на камере. Заметил ее, решил ликвидировать не оставляя отпечатки пальцев. Умно. Но затем он совершил фатальную ошибку — попытался выйти в коридор, а этого Август никак не мог позволить.
Он вытянул руку и вовремя успел схватить Потомка за ногу, дернул на себя, свалил его с ног. Нож тут же был убран в ящик письменного стола и заперт на ключ, "камера" — выключена, а вандал был снова связан куском махрового халата Рейвена и обездвижен.
Он лежал, смешно подпрыгивая на животе, словно выброшенная на берег рыба. Август пулей метнулся в ванную комнату, обнаружил там Рейвена, удивленно вскинул брови, но ничего ему не сказал.
Пусть пока сидит и думает, ему полезно. Главное, что вены себе не режет, находясь в одиночестве, в отличие от_.
Вернувшись, Август смочил тряпку хлороформом и приложил ее к лицу Потомка, вызвав у того шквал негодующего шикания.
— Терпи, терпи, недолго осталось, — уговаривал его Август, чувствуя как стихает сопротивление и тело второй раз за вечер обмякло в его руках. Убедившись, что тело недвижимо, Миттенхайн оттащил Адольфа в квадратную комнату и запер обе двери - ведущую в треугольную комнату и спальню Рейвена. Потер руки, шумно выдохнув.
Покачал головой, подумав "Ну и дурдом" и вышел. Пора было навестить Рейвена.
Август подпер плечом дверной проем с правой стороны, скрестил руки на груди. Он понимал, что долгих разговоров на тему "это не то, что ты подумал" Рейвен не выдержит - за него говорил его взгляд, поза и зажатая в руке сигарета. Что разговоры лучше отложить до завтра — это Август тоже понимал. Равно как и то, что он, возможно, видит Рейвена в последний раз в жизни — ну не готов он был смирять себя жизнью с двумя ненормальными людьми, искалеченными своим происхождением. Не готов и точка. Собирает свои вещи и уезжает к маме, пускай он ее терпеть не может.
Но Август не мог, просто не мог отпустить его. Он любил Рейвена, и — не до конца понимал, но чувствовал — хотел его, хотел прожить с ним если не остаток жизни, то значительный ее срок точно.
— Это не то, что ты подумал, — сказал Август, поджав губы и понимающе кивая своим мыслям. — Тебя наверняка не волнует, что это был всего лишь нетривиальный допрос — он дал неожиданные результаты, кстати, благодарю за помощь. Ай, да что это я...
Ужасно хотелось сбросить с себя оковы спокойствия, подлететь и сжать Рейвена в объятиях.
И впервые Август сделал не то, что должен был, а то, что хотел сам. Он осторожно подошел, обнял Рейвена за плечи, стараясь не задеть тлеющую в его руках сигарету. Положил голову на плечо.
— Не уходи. Пожалуйста. Я не смогу без тебя.

+1

40

Эти двое шумели. Рейвен сидел на унитазе, слышал звуки борьбы, голоса, а потом не выдержал и открыл воду.
Если он услышит что-то, будет вынужден вмешаться, даже если это будет угрожать его собственной жизни. Это было чем-то вроде правила этикета: ты слышишь, что кто-то нуждается в помощи — ты идешь и помогаешь.
Другое дело, если ты не слышишь. Разве можно что-то сделать с неизвестным тебе моментом, который узнать случай не дается? Нет, разумеется.
Рейвен был из тех людей, которые могут закрыть уши, чтобы не слышать ссору за стеной.
Он успокаивал себя звуками проточной воды, выдыхал дым вверх, смотрел, как тот клубится, и мимоходом думал, что, кажется, умудрился прокурить практически весь дом. Рейвен понимал, что за жилье полагается расплачиваться ему, но Августу полагалось рассчитаться за рейвеновское общество.
Хотя, конечно, это было несправедливо, но Рейвену можно — его действительно все достало.
Дверь ванной распахнулась. Рейвен лениво скользнул взглядом по ошалелому Августу, по его лицу с заметным следом от удара, по тому, как скорости, с которой было преодолено расстояние до полки, — и перевел взгляд на стену, тоже промолчав. Ладно, гораздо удобней будет, и правда, если они обойдутся без всяких там бесед. Вон, наговорились уже, ему по горло хватило, Рейвен столько всего узнал, что лучше бы как-то большую часть забыть.
Август что-то схватил, убежал снова, оставив открытой дверь, опять раздалась какая-то возня, стук. Рейвен вздохнул, закрыл воду, начал прислушиваться специально, чтобы выловить момент, когда можно будет встать и забрать сумку. Самое время было уходить, дальше жить в этом доме не стоило. Ему было жалко обоих, хоть один из них чуть не прикончил Рейвена дважды.
Не его это все. Его — это с трудом ходить на пары, есть впроголодь, не спать ночами, тусоваться в клубах, пока ноги не начнут отваливаться. А это — не то. Не так. Ему такое не нравится.
Нужно срочно уходить.
Рейвен слышал, что кто-то что-то тягает, если судить по прискакавшему до этого Августу, тащили Адольфа — если, конечно, они вдвоем не решили среди ночи заняться интерьером. Он даже хмыкнул, представив такое милое семейное воссоединение. Но нет, Адольф молчал, не всхлипывал, ходит только один человек.
Интересно, Адольф мертв?.. Хотя нет, черт с ними со всеми, не интересно.
Главное, что кончилась болтовня.
Вставай, Рейвен, ты никому не помешаешь. Бери свою сумку и уходи.
Рейвен сидел.
Он пялился на дверь, все так же кривя лицо, докуривая сигарету и не шевелясь.
Когда в проеме появился Август, Рейвен едва не выдохнул с облегчением. Нет, он был уверен, что верх взял старший Миттенхайн, удивился бы, случись обратное, но вот в том, что за ним придут, — не очень.
Рейвен смотрел на Августа недовольно и почти обиженно. Он машинально повторил кивок, только с его выражением лица эта была скорее насмешка, чем согласие, в некоторой степени даже.
Ну да, конечно, совсем не то, что он подумал. Совсем не воссоединение двух психопатов. Рейвену показалось.
Ответить он не успел — даже не особо спешил что-то говорить. Август опустился рядом с ним, обнял. У Рейвена перехватило дыхание, он дернулся назад, стараясь отодвинуться, исчезнуть, сбежать, но хрен там был.
Его очень разозлило, что Август якобы без него не сможет, эти его пожалуйста, интонации, движения, вообще все его действия, потому что Рейвен готов был повестись на них изначально. Осознавать свою неспособность противиться просьбам было жутко.
Он заскрипел зубами, отшвырнул сигарету в раковину.
— Если я останусь, я уже не смогу уйти, — проговорил Рейвен, отворачиваясь к стене, не желая видеть ставшего рядом с ним Августа, морщась, — меня навсегда затянет в это ваше сумасшествие, а я не хочу. Мне хватило всего этого сейчас... Я за этот день столько эмоций пережил, сколько за месяц обычно не могу, я не хочу стать таким же психом, как ты с твоим братом.
Рейвен опять задышал часто, провел рукой по спине Августа и оставил ее там.
— Да сможешь ты без меня, не говори ерунды... — совсем уж отчаянно прошипел он, злющий, тронутый словами Августа, растерянный и еще изначально готовый сдаться, желающий, как маленький ребенок, который сбегает из дома и не отходящий далеко от знакомых улиц, чтобы его нашли и привели обратно.
Нет, Рейвену действительно хотелось уйти, но и остаться хотелось тоже, и было сложно понять, что из этого сильнее.
— Ты сможешь, ну, сможешь же ты! — причитал Рейвен, вцепившись в плечи Августа. В себе и своем слабоволии он был почти разочарован.
"Уйти-уйти-уйти", — билось в голове. Рейвен все-таки отодвинул Августа от себя, встал, еле сглатывая, чувствуя, что становится одним из чудовищ, похожим на этих Миттенхайнов. С места он не двинулся: так и остался нависать.
— Твой брат... что с ним?

+1


Вы здесь » Практическое Демоноводство » Архив эпизодов » 31.03.13 Волк в овечьей шкуре


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC