Практическое Демоноводство

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Практическое Демоноводство » [Zimtown] Архив эпизодов » Отрывки из писем брату


Отрывки из писем брату

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.


Иногда Зима писал старшему брату письма-воспоминания, письма-откровения, письма-размышления. Он не всегда их отправлял – сжигал сразу после написания – а время от времени раскаивался сразу после отправления. Здесь будут храниться отрывки из таких вот посланий.

Одиночество
«...Ты писал, что у тебя теперь все меньше собак, которых отец называл когда-то «бестолочами», т. е. негодных к службе. Пожалуй, я должен тебя поздравить с заметным успехом – у деда таких было, должно быть, процентов пятьдесят. Но я лучше останусь в своем эксцентричном амплуа и лишь огорченно покачаю головой. Все чаще вспоминаю Джерри. Пес-то был как раз «бестолочью», иначе отец никогда не позволил бы мне оставить его себе... Да только у меня такой умной собаки не было ни до, ни после – чему я только его не выучил, помнишь, весь город ходил на мои импровизированные представления? Я его любил тогда, как ты свою первую девушку не любил. И другом мне был, и спутником, и защитником. Теперь-то я понимаю, что он меня научил гораздо бОльшему.
А погиб-то глупо, мог бы еще столько же прожить. Был чудесный летний день, какой редко выдается в наших краях: солнце на голубом-голубом высоком небе, а внизу бескрайняя зеленая мозаика лесов-полей... Рай для мальчишки – провести такой денек на природе с лучшем на свете псом. В город вернулись поздно, уже темнело. Из кафе на Пятой улице как раз выходил какой-то парень, не из местных, его и потом никто из наших не видел. Казалось бы, что тут удивительного? А потом – не знаю, что на него нашло, так и не понял – только он поднял руку с пистолетом и выстрелил в Джерри. Может, просто испугался в темноте, может, безумцем был, может скрывался и решил, что это его с собакими ищут – Бездна его разберет...
И вот подхватил я пса на руки – тот живой еще был, скулил так жалобно, словно щенок. Прижимаю его к себе – тяжелый! – и шагаю эдак упорно-отчаянно к больнице. Там минут пятнадцать хода, а я иду целую вечность, как на Голгофу. Вечер ясный-ясный, а мне слезы глаза застилают, бреду, как в тумане, только плитка под ногами – черная, белая, черная... Иду, шепчу ему всякие глупости-нежности, а сам с какой-то жуткой неотвратимостью понимаю, что нет у меня больше самого лучшего на свете пса. Знаешь, я себя почувствовал – в первый раз в жизни – по-настоящему одиноким. Это когда в знойный день кажется, что тебя облили ледяной водой – холод сначала забирается под кожу, потом пробирает до костей, а за этим следует оледенение души. Не метафорически-литературное, нет. Самое настоящее, физически-мучительное, неизбежное...
Я пришел домой один, помнишь, с ног до головы измазанный кровью Джерри – мать еще испугалась, думала, это в меня стреляли. И еще неделю лежал лицом к стене в обнимку с горячей грелкой под тремя толстыми одеялами, пытаясь согреть душу. Ты знаешь, не очень получилось. У меня это теперь хроническое, с фазами обострения. В такие времена я каждую ночь несу Джерри в больницу: слезы не унять, вижу только плитку – черную, белую, черную...» 

Любовь
«... Ты, должно быть, думаешь, что я пал духом и пишу тебе только горькие, печальные письма – но на самом деле это не так. Сегодня я, пожалуй, расскажу тебе о своей любви. Представляю, как ты удивленно поднимаешь брови – мол, у Зимы и вдруг любовь. Да-да, ты не ошибся, однако и понял меня наверняка неверно.
Моя первая и пока единственная страсть – это жизнь. Я болен этим чувством смертельно, безнадежно, и мне никогда не найти от него лекарства. Я люблю этот мир так, как любят – безответно – редких жещин. Я знаю его, казалось бы, насквозь, вдоль и поперек, со всеми его недостатками и все же умудряюсь каждый день находить в нем новые поразительные, восхитительные, занимательные черты. Тогда, как и положено Верному рыцарю без страха и упрека, встаю на одно колено перед своей Прекрасной дамой – позвольте выразить вам мое восхищение, мадам, вы сегодня великолепны, мадам, я умру, если вы не одарите меня своим лучезарным взглядом, мадам. А она – ох уж эта очаровательная кокетка! – улыбается насмешливо или презрительно морщит носик: оставьте, мой раб, уйдите, мой раб, вы утомили меня, мой раб, мне скучно с вами, мой раб. Еще бы! Она ведь меня не любит, потому что имеет – вот вздорная девица! – сотни таких кавалеров, она смысл моего существования, а я ей ни к чему, не нужен. И я ухожу – уничтоженный, жалкий, убитый. В мысли или в книги, на берег лесного озера или под полог палатки. Начинаю сердиться: мне чертовски больно, что моя любовь безответна, и я называю себя в сердцах идиотом и готов отказаться от глупой страстишки. Но наступает еще один день, такой же, как вчера, позавчера или завтра – и я снова подмечаю за жизнью пусть незначительную, но зато новую черту, не похожую на все предыдущие. Храню их в своем сердце, как поклонник хранит взгляды милой – так трепетно, так бережно...
И знаешь, я очень счастлив».

Отредактировано Ормонд Карн (26.06.2009 15:14:42)

+1

2

А критику все-таки жду - ибо покритиковать всегда есть что, знаю по себе.

Об образе жизни

«Я читал, что Аристотель воспринимал себя в этом мире только как гостя, глядящего на все внимательным, беспристрастным взглядом и считал, что это единственный верный путь к знаниям. Так вот, брат мой, я не стремлюсь стать вторым Аристотелем, нет, мне это даже неинтересно. Но я знаю, как он был прав, и стараюсь следовать его образу мышления. Я везде и для всех – приезжий, не местный, не свой. Сегодня – здесь, завтра – там. Я – гость, я видел много мест до и увижу много мест после этого. Замечаю то, мимо чего проходят остальные, те, для кого это само собой разумеется, ведь они субъективны, а я за всем наблюдаю не только изнутри, но и со стороны. И знаешь, что самое парадоксальное? Что я и чужим-то в полной мере не являюсь. Напротив, я могу в любой ситуации сыграть «своего парня». Знаешь, почему? Просто я очень много видел, в том числе, много самых разных людей. Я знаю, как они, говорят, спят, едят... как они умирают, я тоже знаю. Подобно актеру средней руки я старательно запоминаю их привычки, их образ жизни – это развлечение и способ существования одновременно. Ты помнишь, например, как ругался Герберт, старый смотритель питомника? Держу пари, что нет. А я не забыл, и во время своих странствий понял, что он был бывшим моряком – если б ты знал, как часто слышишь такие вот гербертовы монологи на морском побережье!.. В моей коллекции подобных мелочей не счесть – в секретных ящичках памяти они хранятся до поры, до времени, как ценные монеты у нумизмата. И потом, по мере надобности, я достаю их, осторожно сдуваю пыль и показываю восхищенной публике, мол, вы говорили, это старье, а теперь любуетесь, как очередная металлическая шайбочка сверкает на солнце. Какой римский профиль! Ах, что за лавровые ветви! А орел? Великолепен, не так ли? Как, вы не любите старину? Ну что же вы раньше не сказали! Не спешите отворачиваться, господа, у меня есть другие экземпляры, вам понравится...
Я представляю, как ты огорченно-осуждающе качаешь головой. И думаешь, совсем как отец – мол, и чего ты, дурень, в такой жизни-то нашел? Ни кола, ни двора, ни семьи, ни работы. Конечно, ты прав. Но что поделать, я не властен над своей стратью и не в состоянии существовать иначе. Понимая, что каждый раскрашивает жизнь в свои любимые краски, я оставил такое право и за собой. Мать так и не смогла мне этого простить, но ты-то другое дело...»

+1

3

Навеяно "Кассандрой" Кристы Вольф.

Душа, стертая в кровь
«Ты помнишь, я писал тебе о той женщине, об Азатриан? Ты еще спросил, что значит мое выражение – «душа, стертая в кровь». Придется мне потрудится, брат, чтобы тебе это объяснить. Видишь ли, такие хлебнувшие горя люди как Азатриан время от времени встречаются мне в общине. Они очень мало говорят и очень много делают – не для себя, о нет. Сами они ни в чем не заинтересованы. Для других. Все их действия, все слова, взгляды носят на себе тот благородный отпечаток древнегреческой трагедии, который лишен всякого преувеличения и театральных эффектов. Они умеют без слез плакать. Они умеют показать всему этому чертовому мирозданию, что оно никогда не искупит перед ними своей ужасающей вины. Я люблю их. «Люблю» - это избитое, глупое слово, оно, наверное, не подходит. Как это еще сказать?.. Считай, кожей чувствую, что и как с ними происходит.
Азатриан из них всех была особенной, красавица, хоть ей и за сорок уже было. Мы с ней чудно друг друга понимали, обходясь почти без слов. Сидим, бывает, с час молча, рассматриваем друг друга, потом она улыбнется эдак многозначительно и уходит к себе. Молчишь с ней на пару, словно так и нужно, словно и не знаешь, что людям положено друг с другом говорить, обмениваться бессмысленными словами, сложанные в случайном порядке в такие же бессмысленные фразы. И, самое смешное, думалось с ней хорошо, совсем ее присутствие не мешало. По пальцам одной руки можно пересчитать дни, когда мы действительно вели какие-то беседы, разумеется, исключительно о ерунде: о транспорте да погоде, о начальстве да подчиненных, о карателях да безумцах. Сейчас даже не вспомнить ее голоса. Азатриан, милая...
А еще такие люди никогда не жалуются. Если с ними случается мелкая неприятность, они ее не замечают: когда вся жизнь невыносима, такие мелочи теряют всякое значение. Если же они чувствуют, что действительно не могут дальше жить, то просто ложаться и умирают, ни кого не тревожа докучливыми стенаниями. Как Азатриан. Ведь им отдан высокий жанр – трагедия, и они никогда не позволяют смешать его с дешевым цирковым представлением. Проклятые гордецы со стертой в кровь душой».

Отредактировано Ормонд Карн (29.09.2009 22:55:24)

+1

4

Трудно быть богом

«Представляешь, брат, я недавно был богом. Не смейся, это очень печальная история. Дело было так:  забрел я по чистой случайности в деревню – ну как деревню, совершенно медвежий угол. Местные жители и заладили: зайди мол, в такой-то дом, там кочевник один умирает, очень просит, чтобы его кто-то из общины навестил. Ранил его кто-то тяжело. Местный знахарь бессилен, а дороги до больницы он не перенесет, вот и мучается, бедолага.
Захожу, смотрю, действительно, плохо дело. Бредит парень. Да и не из общины он вовсе был, а самый настоящий подпольщик, просто у них маскировка не в крови даже, а видимо уже в подсознании. Даже в таком состоянии выдавал себя за другого...
В общем, не узнал он во мне кочевника – или не захотел узнать. Сначала что-то бессвязное бормотал, а потом взгляд свой лихорадочный на моем лице остановил, замер на мгновение, взмолился, откровенно так: «Прости мне, Господи, все грехи мои... Я же не со зла, я же думал, что у тебе иду, просто я ошибся. Я раскаиваюсь, правда, только прости...» Сначала думал, что он просто так молится, а он меня за руку схватил и все настойчинее, с нажимом так заговорил: «Прости, заклинаю! Ведь ты же Бог?» А в глазах тревога такая, как у матери, у которой ребенка забрали. Ну что я мог ответить? Комок в горле проглотил, да и заявил: «Да, я твой бог и я прощаю тебе все грехи твои». Если бы ты знал, брат, как это сложно было произнести... А подпольщик-то расслабился, только что руки не отнял – боялся, наверное, что я окажусь очередной галлюцинацией – и залепетал, что он, мол, и не сомневался нисколько, что это я. Он меня, мол, по зеленым узнал глазам. И вдруг как выдаст: «Господи, мой Боже, зеленоглазый мой! / Пока Земля еще вертится, и это ей странно самой...» У меня дыхание перехватило, ну никак я не ожидал в нем узнать поклонника Окуджавы, да и вторил ему: «Пока ей еще хватает времени и огня, / Дай же ты всем понемногу... И не забудь про меня». А потом добавил эдак, уже вживаясь в свою роль: «Хорошая молитва... Не тревожься понапрасну, я все простил».
Он вздохнул облегченно и прохрипел: «Спасибо тебе, Господи, спасибо... я уж думал, что ты от меня – от всех нас – отвернулся, а вот ведь как... Спасибо». И заснул, а, может, сознание потерял, не знаю. Одним словом, умер бедолага в тот же день совершенно спокойно. Только вот я теперь не могу спокойно жить.
Знаешь, о чем я думаю? Когда я буду умирать в бреду, не помня себя от страха, кто скажет мне о прощении? Какой заезжий халиф на час?.. И поверю ли я?
Трудно быть богом, брат, очень трудно».

+2


Вы здесь » Практическое Демоноводство » [Zimtown] Архив эпизодов » Отрывки из писем брату


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC